«Интересно, – думал я, – оставляют ли на память пациентам ампутированные конечности? Палец – возможно. А вот руку или ногу вряд ли. Они не влезут даже с самую просторную морозилку холодильника «ЗИЛ». Сдавать на ответственное хранение в Хладокомбинат? А если, допустим, война? Тогда придется строить новый огромный корпус, и к нему со временем выстроится бесконечная очередь людей, пришедших повидать свои утраченные конечности… Лида ворчит, что с покупкой «Бирюсы» мы стали платить за электроэнергию в два раза больше. А тут целый корпус! Нет, наше экономное государство на это никогда не пойдет».
Коробок с молочными зубами я спрятал в выдвижном ящике. И вот однажды, когда вновь нахлынули воспоминания об утраченном детстве, мне захотелось взглянуть на реликвии, но их на месте не оказалось. В том, что виноват мой младший брат-вредитель, сомнений не было.
– Брал коробок? – спросил я, дождавшись, когда Сашка после пятидневки появится дома.
– Какой коробок? – Он распахнул свои лживо-невинные глаза.
– Спичечный, – объяснил я голосом ласкового людоеда. – Где он?
– На кухне.
– Не придуривайся! Я про тот, который лежал в ящике.
– В каком ящике?
– Письменного стола.
– Отстань! Не знаю…
– В капкан захотел?
– Не-е-ет!
Эта игра придумана мной специально для братца. Правила простые: я сажусь на диван, закидываю ногу на ногу, кладя щиколотку на колено так, чтобы осталось пространство, куда помещается детская голова. Это и есть «капкан», но он «сломан», в чем легко можно убедиться. Вредитель сначала не верит, вставляет в просвет сперва одну руку, но быстро отдергивает, потом другую, уже не так робко, постепенно смелеет, поверив в неисправность западни, и наконец после мучительных колебаний всовывает туда свою дурацкую голову, капкан тут же срабатывает, ноги смыкаются, сдавив простодушному балбесу шею. Дальше: жалобные вопли, обвинения в вероломстве, обещания никогда больше не брать мои карандаши, ластики, перочистку, клятвы не кормить самостоятельно рыбок в аквариуме… Но вот что интересно: наперед зная неизбежный финал, Сашка всякий раз соглашается поиграть в «сломанный капкан». Зачем? Науке неизвестно. Впрочем, иногда этот удушающий прием я использую, чтобы выдавить из гада чистосердечное признание. Но обычно хватает угрозы.
– В капкан захотел? Где коробок?
– Жук залетел.
– Какой жук?
– Пожарник.
– И что?
– Я поймал. Надо было его куда-нибудь посадить…
– И ты полез в мой стол?
– Полез, – сокрушенно кивнул братец, понимая, что свинцовая туча возмездия собирается над его глупой головой.
– Потом?
– Отнес в детский сад.
– Понятно. И?
– Сменял.
– На что?
– На фантики.
– Зачем?
– Красивые. Один «Каракумы». Второй «Мишка на Севере». Третий «Красная Шапочка».
– А зубы?
– Чьи?
– Мои.
– Где?
– Внутри.
– Выбросил.
– Эх ты, урод в жопе ноги! Теперь пеняй на себя!
– Пеняю… – вздохнул брат.
– Выбирай!
– Горяченькие, – после колебаний пробормотал вредитель.
– Сколько?
– Три.
– Пять.
– Четыре без оттяжки.
– Четыре. Но последняя с оттяжкой…
– Ладно, – вздохнув, согласился он, приспустил трусы и скрючился в низком старте.
А я привычным движением, отточенным в пионерском лагере «Дружба», снял с ноги кеду и шлепнул по виноватой заднице: три раза вполсилы, зато в четвертый, размахнувшись, хлестанул так, что на белой, незагорелой коже отпечатался рубчатый след резиновой подошвы.
– Ой!
– Что надо сказать?
– Спасибо…
…Так вот, пиво я пью с молочных зубов. Когда собирались гости и вдруг выяснялось, что позабыли купить лимонад детям, а это непростительно, мне наливали в рюмку жигулевское, клали туда ложечку сахара, размешивали – напиток вспухал, пенился через край, напоминая по цвету гоголь-моголь. Я радостно со всеми чокался, отхлебывал и, подражая старшим, морщился.
– А как ты думал? Привыкай, племянничек, к горькой мужской доле! – шутил Башашкин.
– Ах, прекратите приучать ребенка к алкоголю! – возмущалась маман.
– Лид, чуток можно, – увещевала бабушка Аня. – У нас в деревне квасок был покрепче.
…Итак, разобрав кружки, мы во главе со Сталиным двинулись к трубам, они за много лет обросли кустами, и кто там сидит, с дороги не разглядеть. Не дай бог проедет на драндулете Антонов – не миновать профилактической беседы, а то и привода. Но и среди тех, кто утолял жажду, часто попадались бдительные граждане, следившие за тем, чтобы несовершеннолетние не злоупотребляли. А уж если в очереди затесался кто-то с полномочиями, только держись! О влиятельности человека можно судить по величине и пухлости его портфеля. Вообще, желание выпить холодненького пивка уравнивает всех. Однажды Тимофеич встретил тут председателя профкома своего завода. Они пообщались, как давние товарищи, поговорили о спорте, рыбалке, небывалом изобилии опят той осенью, а когда достоялись, даже на радостях чокнулись кружками, и начальник благосклонно разрешил «подъершить» ему пиво.
Когда мы шли домой, Тимофеич пробормотал:
– Вот сукин сын! А чтобы путевку в санаторий выклянчить, надо к нему за месяц на прием записываться!
– Ну и попросил бы сейчас! – удивился я. – Он же добрый.
