Бареев не зря говорил, что наш дом никогда бы не получил настенный знак ОСОАВИАХИМа. Там у нас горючие вещества набиты под самую крышу. Почти у каждого жильца есть свой заповедник хлама, но одни соседи никчемные вещи тщательно раскладывают по ранжиру и назначению, а другие сваливают как попало, но где чье барахло, все знают и чужих отбросов не трогают: у нас, по Конституции, личная собственность неприкосновенна! Я пристроил колченогий столик в наш мусорный уголок и вдруг заметил в куче Комковых, напоминающей уличную помойку, офицерский планшет на ремешке. Смотреть не на что: кожа старая, вытертая, местами поцарапанная, прозрачный внутренний карман для карты оторван, имелась и рваная сквозная дырка.
«А вдруг сумка побывала в огне сражений?!» – подумал я.
Она могла принадлежать только отцу бесстыжей Светки – Ивану Егоровичу. Других фронтовиков в этой колготной семейке не водилось. Наши мужики, с которыми он почти не общался, за глаза называли его почему-то Ванькой взводным. Вид у соседа был аховый: плечи всегда опущены так, словно он непоправимо устал, лицо изможденное, как у больного, а в глазах серая тоска. Лида иной раз, обидевшись на Тимофеича, говорила ему в сердцах:
– Тебе бы такую жену, как у Комкова, узнал бы где раки зимуют!
– Я бы на такой стерве не женился бы!
– А если брюхом к стене припрут?
– Ни-ко-гда!
На следующий день я подстерег Комкова, когда он вышел покурить на площадку, подождал, пока Иван Егорович надсадно откашляется, а длилось это обычно минут десять, и спросил про сумку.
– Ну, моя, – хмуро ответил он, вытирая пот с багрового лица.
– С фронта?
– Оттуда. Тебе-то на что?
– В музей.
– Какой еще музей?
– Школьный. А дырка от пули?
– Осколок. Чудом не задел. Бери!
– К экспонату еще и воспоминания нужны.
– Какие, к лешему, воспоминания?
– Ваши – про войну.
– А-а-а… Тут особо и рассказывать нечего. Слушай, если охота…
Иван Егорович очень коротко, сухо, почти без подробностей, буквально за пять минут (он дольше кашлял) рассказал про свой боевой путь: призвали после десятого класса, воевал сначала рядовым в пехоте, потом отделенным командиром, был ранен, окончил ускоренные офицерские курсы, получил кубик в петлицы, орден Красной Звезды за Сталинград, без приказа отвел под угрозой окружения взвод с передовой, разжалован, лишен наград, искупил вину кровью, войну закончил в Будапеште, за что имеется медаль.
– А давайте это запишем, Иван Егорович!
– Что-о?
– Я могу продиктовать, а вы своей рукой… Мы уже так делали с Черугиным и Бареевым.
– Нет уж, дудки! Сам и записывай! Заболтался я с тобой, меня ж за сахаром отправили.
– Еще фотография нужна! – вдогонку крикнул я.
– Ладно, поищу. А сумку забирай!
Ну вот, пожалуйста! Я уже было хотел поискать какой-нибудь другой экспонат у соседей-фронтовиков, но тут меня осенило: почерк Комкова в школе никто не знает… Присочинив к сухому рассказу несколько ярких эпизодов, позаимствованных из фильмов про войну, я опустил на всякий случай эпизод с разжалованием, записал, а в воскресенье, когда гостил у Батуриных, объяснил дяде Юре ситуацию, и он нехотя согласился на «диктант», сообщив тете Вале:
– На подлог ради любимого племянничка иду!
Несколько дней потом я караулил Ивана Егоровича на площадке: к себе Комковы никого не пускали, даже на стук не открывали, боясь утечки опасного запаха: по всеобщему мнению, в своих комнатах они варили на продажу самогон. Наконец я застал соседа на месте курения, быстренько сбегал за листочками и авторучкой.
– Все точно записал? – нахмурился он.
– Слово в слово, – правдиво соврал я.
– Смотри у меня! – и не глядя чиркнул там, где галочка.
– А фотка?
– Ну ты дотошный, как вошь портошная! Ладно уж, получай!
Он достал из нагрудного кармана, видно, заранее приготовленный снимок размером с игральную карту. Фотка пожелтела, став цвета горохового супа. На ней красовался, заломив фуражку и выпятив грудь с наградами, бравый командир с веселым лицом, дерзким взглядом и бесшабашной улыбкой.
– Это вы? – изумился я.
– Ну, да… был… давно… Бери, пока не передумал! – И он ушел, сутулясь и шаркая, как старик.
Потом, правда, прибегала скандальная Комчиха и требовала немедленно вернуть сумку как ценную семейную реликвию или хотя бы заплатить за нее десять рублей. Тимофеич, выпив к тому времени три рюмки, набычился, побагровел и послал ее так далеко, что оттуда уже рукой подать до наладчика Чижова, удавившегося из-за гиблого самогона этой поганой семейки. Опасная соседка в ответ пожелала, чтобы у отца отсохло то, чем груши околачивают, и умотала восвояси.
Славик же, взяв в руки пробитый планшет, затрясся от восторга:
– Пуля?
– Осколок, – со знанием дела уточнил я. – Видишь, края рваные. А как там Виноградов?
– Что-то у него пока с третьим экспонатом не клеится.
– А Фертман?
– Обещает.
