Не понимаю я кошек! Чего им, шалопутным, надо? Зачем шастают по ночам опасными московскими закоулками, рискуя жизнью? Почти у каждой есть дом, коврик у батареи, своя миска, куда добрые хозяева нальют молочка, покрошат хлебушка, а порой даже, купив в гастрономе синеватую курочку, потрошками побалуют. Помню, в неразумном детстве мы с Мусей терпеливо наблюдали, как бабушка старательно разделывала, предварительно опалив над конфоркой, несчастную птицу с длинной безжизненной шеей и мертвыми запавшими глазами. Кошка знала, что очень скоро ей перепадут скользкие жирные обрезки, а я ждал, когда мне выдадут пару отрубленных под суставы желтых скрюченных лапок с длинными когтями. В детстве я их жутко боялся, а подрос и сам стал пугать соседей, бегая по огромной коммуналке. Взрослые понимали правила игры и всем видом показывали, что испытывают невозможный ужас от того, что я приближался к ним, выставив перед собой, как две уродливые вилки, куриные лапы. Когда все обитатели квартиры были основательно напуганы, забаву у меня отбирали и бросали, обрезав когти, в кастрюлю для наваристости бульона. А кошка, наевшись и умывшись, сматывалась через форточку на улицу, вместо того чтобы прилечь и отдохнуть, ведь после сытного обеда по закону Архимеда полагается поспать. Почему? Она убегала? А почему я сам сижу здесь, на холоде, поздним вечером, страдая от тошноты и озноба, вместо того чтобы, сделав уроки, лежать под теплым одеялом и читать книжку про «Капитана Сорвиголова».
– Мать жалко! – вздохнул Санёк. – Сначала Толян, а теперь это вот… Вызывают! Как она в школу придет, если не встает, ёпт? Сердце не выдержит, кто отвечать будет? Кто?! – заорал он, клокоча гневом.
– Гниды! – кивнул Корень.
– Волки позорные! – навзрыд подхватил Серый.
Все трое посмотрели на меня.
– Суки рваные! – подтвердил я.
За такие словечки, принесенные с улицы, Тимофеич однажды меня памятно выпорол, хотя и сам мог иной раз крепко выразиться, но взрослым закон не писан, дети же должны говорить как артистка Румянцева в телепередаче «Будильник». Как-то во время одной из наших откровенных бесед (Ирина Анатольевна разрешила задавать ей любые вопросы) я поинтересовался, ругается ли она хоть иногда мысленно матом.
– Бывает, – созналась Осотина. – Но лучше этого не делать…
– И Антонов, пес, всё роет, вынюхивает, ёпт… Может, и нарыл уже. – Сталин повернулся ко мне. – Ирка тебе ничего такого не рассказывала?
– Ирина Анатольевна? О чем?
– Не придуривайся!
– Нет вроде…
– Не дай бог рыжий расколется, – тихо сказал Серый.
– Не должен – кремень-пацан, – возразил Корень. – Главное, чтобы чмырь этот оклемался…
– В себя вроде бы пришел, – подтвердил я, исподтишка разглядывая тяжелые бутсы здоровяка.
– Морковка теперь не отвяжется, за своего загрызет. Жиды пархатые! Сука, сука, сука, распротак тебя так… – Сталин вскочил с лавочки.
Казалось, он материт школу. Она поднималась перед нами жуткой прямоугольной громадой, упираясь железной крышей в рваное небо, а темные впадины окон смотрели на нас с многоглазой ненавистью. Подтверждая мою догадку, Санек нагнулся, подхватил обломок кирпича и швырнул, целясь в освещенное окно служебной квартиры, но не смог добросить, а скорее всего, просто не захотел. Корень, радостно заржав, нашарил на земле булыжник – их вместе с песком каждую весну привозили на самосвале, Иван Дмитриевич заставлял нас выбирать камни из кучи и складывать в сторонке, у забора, но вскоре они валялись уже по всему спортдвору. Здоровяк размахнулся и угодил бульником в простенок второго этажа, да так мощно, что брызнула штукатурка.
– Эх ты, мазила! – хихикнул Серый.
– На тебя теперь посмотрю! – огрызнулся громила.
– Смотри! Трубка – пятнадцать, прицел – сто двадцать! Бац, бац – и мимо! – Морячок, явно подражая Яшке-артиллеристу из «Свадьбы в Малиновке», взвесил в руке аккуратный, с репку, окатыш, разбежался, метнул и попал, вопреки обещанию, точно в окно девчачьего туалета на втором этаже. Стекла с веселым звоном посыпались на землю.
– Не надо! – воскликнул я. – Зачем?
– Бздишь? – как-то странно посмотрел на меня Сталин.
– Нет… Я не бзд… бзд…
(Жаль, нельзя спросить у Ирины Анатольевны, как правильно спрягать глагол «бздеть».)
– Слабо самому-то?
– Нет, не слабо…
Я подобрал с земли ребристый камень, неудобно легший в руке, но искать новый было некогда: пацаны решат, что я трушу и тяну время. А в голове между тем мелькнула шальная мысль: если бы Шура Казакова одним глазком увидела меня бьющим стекла в родной школе, знаменитая выходка Вовки Соловьева с надписью на доске померкла бы для нее, как уличный фонарь на рассвете. А что? Дина Гапоненко, когда снова поедет к ней в гости, точно расскажет о возмутительном происшествии, они будут охать, дивясь безрассудству неведомых смельчаков, даже не подозревая, что одним из них был хорошо знакомый им Юра Полуяков. Девчонкам нравятся нарушители правил.
