— Ваша Татьяна! Она беременна! У вас будет ребёнок! Она со мной как-то об этом говорила, спрашивала совет, как у вашего товарища. Искала приемлемые варианты. Она сама не хотела, чтобы вы женились на ней по «залёту», мечтала о большой любви! А вы её выгнали. Она и уволилась даже потому, чтобы не препятствовать вашей карьере, а самой быть с вами, как законная супруга! Теперь она просто ждёт, пока вы передумаете. А если нет, то… — он поднял полные надежды на спасение и оправдание глаза.
— И? Или ты решил, что этого хватит для твоей амнистии?
— Если нет, то она имеет на руках ваш генетический материал, чтобы доказать ваше отцовство. А потом она собирается с вами судиться. И настроена решительно дойти до конца. Она сказала, накажет вас по всей строгости, если у вас кроме трусости и эгоизма больше ничего нет за душой…
— Всё?
— Всё…
— Встань.
Он неловко подскочил и качнулся. А я смотрел на это нелепое нагромождение телес и окороков с глупой мордой на вершине. Что ж, жить он заслужил, но предательство, поставленное на поток прощать не правильно. Ведь, урод, всех сдал. И меня, и Калюжного, и Татьяну. Иуда.
— Я думал, ты верный член команды моего пиратского корабля! — начал я издалека, сбивая его с толку окончательно и усыпляя бдительность. — Но что за команда, где у всех пиратов по два глаза и по две ноги? Какой-то дешёвый и неубедительный балаган. По причине твоей половой принадлежности я не могу сделать тебе «дракончика». А вот «одноногого пирата» — могу!
И пока он непонимающе хлопал глазами, соображая, причём тут вся эта ахинея, я выстрелил ему от бедра навскидку в колено. Попал изумительно, лучше, чем, если бы тщательно целился. Пуля попала точно в центр коленной чашечки, расколов её на тысячу частей, как блюдце. Вышла с другой стороны, разлохматив штанину и запачкав стену кровью. Мантик заорал и рухнул на пол. Он схватился за раненую ногу, с трудом преодолев сопротивление собственного пуза. И продолжал нечленораздельно и жалобно вскрикивать: «А-а-а-а-а!! А-а-а-а!».
— Добро пожаловать на борт!! — усмехнулся я, покрутив «Наган» на пальце. — Если что, я у себя!
Потом шагнул вперёд и запел, заглушая немузыкальные вопли Мантика: «Есть пули в „Нагане“ и надо успеть, сразиться с врагами и песню допеть!».
А потом уже свободно, нервно, но весело, пошёл бодрым шагом в свою последнюю цитадель, не осквернённую ещё окончательно предательством. К своему уютному креслу, к своей «Эгиде» и маленькому муляжу вселенского покоя. К своему окончательному пристанищу. Ведь теперь выйти мне из него на волю безнаказанно, просто не дадут. Увидят раненого орущего доктора, найдут труп в кабинете зама, и сыграют боевую тревогу. А если я начну сопротивляться, а я начну, вызовут наш ведомственный «потешный» спецназ. Приедет ОСН «Барсук» и обложит меня наглухо. Для порядка побеседуют о сдаче, а потом размолотят в хлам и кабинет, и кресло, и меня. Отряд Специального Назначения шутить не научен. Они сугубо серьёзные парни. А я теперь в их глазах — сломанный винтик. Заевшая шестерёнка. Нет, надо выпить. Самое время. А то и его у меня заберут.
И подумать, наконец, о том, как же мне теперь быть дальше?
Или не быть?
Гамлетовский сакральный вопрос. Он так и не дал себе на него ответа. Помнится, он всё равно погиб в конце пьесы. Да там почти все полегли. Что ж, у меня, конечно, не такая кровавая развязка, но сути это не меняет. После всего мною навороченного тут, жизнь моя прежней не станет. Теперь она окончательно и бесповоротно изменится в худшую из всех возможных сторону. И это факт. В худшем случае пристрелят «Барсуки», в лучшем — посадят надолго. А то и казнят. Скорее всего, казнят. Мой одноногий пират постарается. Ему теперь всю жизнь хромать на инвалидности. Если титановую чашечку не вставит.
Я вошёл в свой кабинет, воровато повернул ключ в замке, запираясь изнутри. Смешно! Эта утлая парусина двери сможет сдержать абордаж спецназа пару секунд. А потом один или два моих выстрела в чёрные фигуры, и шквал огня в ответ. Интересно, очень больно, когда пуля пробивает тело? Я много раз стрелял в людей, но так и не понял, насколько сильную муку они при этом испытывают. Да и старался я им причинить наименьшие страдания, убивая наповал. Помню только, богомол очень хотел жить, а все его жизненно важные органы попрятались где-то в хелицерах, лапках и усиках. Оттого он так долго не подыхал, а всё старался ужалить, отмахнуться, отомстить. Наивное насекомое. Как и все остальные. Вот сейчас прилетят осы с короткими штурмовыми автоматами, наделают во мне дыр, тогда и узнаю. А теперь — выпью!
И я выпил.
