— Ты заблуждаешься, уважаемый Андрей Евгеньевич! Я уютно чувствую себя в своём кресле начальника и с вопросом о казнях я в ладу и гармонии. Ты опоздал немного. Так что зря ты беспокоишься о моём душевном равновесии. Поэтому предлагаю всё оставить, как есть. Безусловно, после того, как подойдёт мой первый пенсионный срок, я, как честный человек не стану задерживаться на должности и в рабочем порядке освобожу её для тебя. Даже рекомендацию генералу отправлю.
— К сожалению, я не могу так долго ждать, — добавил жести в голос Калюжный. — И на то у меня есть свои основания. Я хочу решить дело миром. Но готов и к войне. Даже не к войне, а к одному единственному сражению, после которого от вас не останется ни одного доброго воспоминания. Если вы сами благоразумно не уйдёте, дав, тем не менее, очень убедительные рекомендации генералу, без вариантов, то я вас просто уничтожу.
— Угрожаешь? — всё ещё немного шутливо нахмурился я.
— Предупреждаю. Я собрал очень хороший и обильный материал на вас. Он уже ждёт своего часа в УФСИН. И только от вас зависит, пойдёт он в особый отдел или останется у надёжного человека. Выбирайте, Глеб Игоревич, жизнь на должности зама или позорный конец в тюрьме для бывших сотрудников.
— Да ты просто шантажист, Андрей Евгеньевич. Вот так, голословно ты мне заявляешь, что у тебя есть что-то такое, что может негативно повлиять на мою карьеру. Это не серьёзно. Раз уж у нас такой откровенный разговор, хотелось бы услышать подробности, — согнал и я с лица последние штрихи дурашливости.
Теперь осталось только понять, какова степень глубины той ямы, что вырыл своими кротовьими лапами гнусный мой губитель Андрей Евгеньевич. Судя по его каменному лицу, падать мне туда довольно долго. И на дне уже растут осиновые колья, не оставляющие шанса хоть немного выжить.
— О! Там много чего интересного! — обрадовался Калюжный. — Например, показания Афанасьева, в которых он подробно рассказывает обо всех издевательствах, как моральных, так и физических, каким вы его подвергли. Есть показания некоего заключённого Дубинина. Там вообще просто какой-то «беспредел». Вы же откровенно пытались его не просто напугать и унизить, а довести до безумия или самоубийства. Что за нелепый розыгрыш с имитацией казни? Кстати, у меня есть и видеозапись со звуком обо всех ваших проделках. Как вы всадили в Бондаренко семь пуль, стараясь как можно больше принести ему посмертных страданий. И как вы откровенно попустительствовали Кузнецову, вопреки всем инструкциям, практически дать ему застрелить себя из ваших рук. А до того вы вступили с ним в преступную связь. К чему эти долгие беседы о высоких материях? В конце концов, вы просто обнимались с вашим последним казнимым, а это, согласитесь, уже ни в какие ворота не лезет! Таким образом, вы скоро станете с ними пить на брудершафт и играть в «Русскую рулетку» вместо исполнения приговора. Вы заигрались, Глеб Игоревич. Вы даже рядовых сотрудников запугали, подкупили и втравили в свои преступные забавы. Пора и честь знать. Кроме всего этого все члены вашей команды по исполнению казней будут вынуждены дать признательные и обличительные показания. А Манин сделает это с удовольствием. Ведь это именно он придумал гениальный план с двойными видеокамерами в нужных местах. Когда вы отключали все известные вам, все известные мне продолжали снимать и записывать звук. Так что друзей у вас тут нет ни одного, не тешьте себя иллюзиями. Лучше подумайте о том, что вам уже светят и сто седьмая — доведение до самоубийства, и сто тринадцатая — истязание, и сто сорок третья — нарушение свободы совести, и сто семидесятая с семьдесят первой — злоупотребление и превышение власти или служебного положения. А так же сто восемьдесят девятая — укрывательство преступлений и сто девяностая — недонесение о них. Я говорю об Иванове и его сто двадцать первой. В конце концов, двухсотая — самоуправство, и даже сто восемнадцатая — понуждение женщины к вступлению в половую связь лицом, в отношении которого она являлась по службе зависимой. Это про Татьяну. Вы заставили её уволиться по известным причинам…
— Ты бы мне ещё двести шестьдесят восьмую припаял, правовед! — недобро усмехнулся я, не желая обсуждать неверность истолкования причин увольнения моей ведьмы, которая невольно подлила маслица в этот вонючий костерок.
— А это что? — не понял, замявшись от провала в памяти Калюжный.
— Дурное обращение с военнопленными, умник!! — откровенно и оскорбительно засмеялся я.
— Шутите? Похвально, — не смутился Калюжный. — Тем легче вам будет сделать свой правильный выбор!
