Потом вспомнил Афанасьева, сопоставил аллегорию и недовольно сказал:
— Что за педерастия в стиле «стим-панк»?
— Я хотел поразить тебя метафорой! — проникновенно объяснил Петя.
— У тебя очень не получилось, лучше не пробуй совсем никогда, — утрированно коряво посоветовал я ему. — И не задавай свои метафоры мне по телефону. У телефонов длинные уши. Если не брезгуют президентами, нас, смертных слушать — сам Бог велел. Тем более — меня.
— Понял. Не буду больше.
— Не заигрывайся. И не пей больше, а то тебя заносит, куда не нужно.
— Да я собираюсь уже ехать, сумку упаковал. Не знаю, как надолго. А потом ещё в рейс. Так что звоню проститься.
— Не печалься, Пётр Васильевич, разлука мигом пронесётся, тебя любимая дождётся!
— Да, теперь не скоро с тобой ещё так посидим! — с доброй грустью пожалел Петя. — Ладно, давай, счастливо!
— Пока, мой благородный дон Петруччо!! Аккуратнее там! Удачи!
— Пока! — Исаев повесил трубку.
Я посидел, решив перекурить и выпить ещё стопку перед свиданием с маньяком Бондаренко. В душе царило странное перемирие. Не покой, не тишь и гладь, а именно перемирие, временное, но от того ещё более желанное. Будто две армии сошлись на поле, встали напротив и ждут хорошей погоды для атаки. А пока официально выкинули белые флаги, всё чин по чину, никто предательски не готовит вылазку. И совесть моя молчит. Не спит, даже не дремлет, но уже клюёт носом, прижимает веки, иногда таращится сполошно, вполглаза проверяет, нет ли момента подходящего, броситься мне на спину, вонзить когти в лопатки, прикусить зубами шею. Но и мой дозор стоит на страже, не дёргает её за усы, не машет арапником, инертно наблюдает, не теряя её из виду.
Перемирие.
С таким вот благообразием внутри я и пошёл неспеша, поигрывая наручниками, в подвалы, к томящимся узникам. К маньяку Бондаренко, похожему на богомола, с удивительными светящимися голубыми глазами. И почему бабы не оценили этого света? Или он им неприятен? Холодный свет его глаз внушал им омерзение и ужас, и они предпочитали уйти от этого света на тот с его непосредственной помощью. Прежде, правда, всё равно успев отдать ему своё тело, хоть и не по согласию. Чего только на свете не бывает! И, в основном, всякая гадость.
Привычно напомнив на КПП о своём маленьком капризе по поводу видеослежения, я с контролёром прошёлся до камеры Бондаренко. Войдя внутрь, застал его лежащим на «шконке». Бондаренко не спал, и при виде входящего меня подскочил так, что наблюдательный контролёр быстро шагнул вперёд, страхуя своего начальника. Но маньяк нападать не собирался, он просто не знал, как надо себя вести и перестраховывался. Видимо, пока велось следствие, его надрессировали уважать любого человека в погонах, вернее, вбили условный рефлекс: если не вытянуться во фрунт — будет больно. У собачек Павлова — лампочка перед едой, у богомолов кулаки и резиновые дубинки при отсутствии должного почтения и старания.
Для него, да и для основной части всего «прогрессивного» человечества боль есть самый запоминающийся вид воздействия, самый яркая мотивация, самый действенный способ подчинения, самый быстрый метод добиться нужного результата. При минимуме затрат. Никакими уговорами, посулами, обещаниями, никакими наградами, стимуляцией и задабриванием не получить такого качественного результата, как просто взять и обработать объект кулаками. Или «ПР-ом». Или всем, что попадётся под руку. Даже сама вера основывается в подавляющей своей части на страхе. Страхе наказания за грехи. Страхе перед неизвестным после смерти. Иные, нелюди, выродки не боятся наказания, которого не могут почуять непосредственно на своей шкуре сейчас, сиюминутно. А загробный мир их волнует мало. Им и в этом не скучно, ведь столько ещё надо сделать! Пожрать, украсть, переспать с самкой, убить ради самоутверждения или обогащения. Или для забавы, а может, просто от скуки. И высшим пилотажем считается уйти от ответственности и наказания ещё в этом мире, в этой жизни. Вот тогда на том свете их мастерство оценят по заслугам и, наверное, не только всё простят, а ещё и наградят. Ведь они так круты, они самые умные, сильные, смелые, элита человеческой популяции.
А уж если не свезло, то простая резиновая палка легко превращает их обратно в покорных серых овечек, ибо круто только самому причинять боль, а когда травмируют твоё совершенное тельце, это очень некомфортно и нет ни одной причины стоически терпеть, продолжая дальше доказывать свою крутизну. И все сказки про специальные тренинги выносливости и повышения болевого порога, все байки про упёртых разведчиков и стойких еретиков, есть выдумка и пропаганда. Вы себе по пальцу молотком попадали? А если это сделает некто посторонний и неоднократно? Да все секреты, даже которых сами не знали, выдадите под громкий храп совести на тумбе.
Проснётся она только потом, когда утихнет боль физическая.
