Мне же совсем не весело. Во-первых, от того, что Дубинин так и не понял, что я от него хотел. Да, он испугался всерьёз, заикался и мочился. Наверное, осознал, что тут не шуточки, и смерть пощекотала его слегка. Но выводы он сделает диаметрально противоположные. Утвердится в мысли, что его деньги решили вопрос со смертью, а его начальник — самодур и садист. А он опять невинная жертва произвола и обстоятельств. Я же всего лишь открыл ему глаза на его истинное место в нашей насекомой коллекции. Место жука навозника, так и не понявшего, что вся его жизнь — сплошное дерьмо. И нет у него в брюшке никакого кокона, нет надежд на переосмысление, на исправление, на тропу в обход совести, наконец. Пустой он человечишко. Падаль помойная.
Из этого как раз и вытекает моё «во-вторых». Ведь мне теперь надо любить своего ближнего, Илью Фёдоровича, чуть не забрызгавшего меня мочой, любить, как себя, родного. Бескорыстно, прилежно и откровенно. Вот и как мне это делать? Жизнь умеет задавать сложные задачи. И когда уже почти полюбил взяточника по-христиански, вместо этого она суёт тебе под нос жирного кнура, который с упрямостью осла роет навоз своих жизненных принципов и ни в какую не хочет поднять рыло вверх, чтобы увидеть всю бездну своего падения. Как ни задирай. Вместо просветления, раскаяния и осознания, он просто ссытся, хорошо, не в глаза. А любить надо.
Вот же оказия!
Хоть убей, не могу даже подступиться к этой мысли, не то, что пытаться начать его любить. И не уверен, что время вылечит, всё плохое забудется и взойдёт светлая заря всепрощения и любви. Не укладывается этот ворох мыслей, чувств и воспоминаний в чемодан моей памяти, как их не перекладывай и не утрамбовывай. Не понимаю я какой-то ключевой момент во всём этом процессе. Это как не иметь способности к музицированию. Можно долго читать нотную грамоту, пытаться запомнить аккорды и лады, но сыграть не выйдет никогда. Или очень не скоро.
Эх, хорошо таким, как Мантик! Идёт и сияет, всем доволен и счастлив. О чём он только себе думает, врач-майор? Ведь высшее образование у человека, а не нашёл для себя ничего лучше, чем гнобить зеков у себя в пыточной. Видимо, такой уж он человек, вроде убийц в белых халатах, реализовывавших свои застарелые комплексы и дикие фантазии на невинных жертвах под видом научных экспериментов и формальной помощи. Да у него, даже если кто и помрёт под ножом, так всё равно ответственности никакой. Сам же напишет заключение, мол, сердечная недостаточность, и попробуй, докажи, если труп уже вывезли и прикопали в номерную могилу. Ведь сейчас редко кто из родственников соглашается хоронить своих непутёвых «сидельцев» сам. Такие расходы! А тут государство любезно предоставляет весь перечень. Родственникам умерших не от моей наганной пули, а скончавшихся в нашем лазарете, сообщают тот самый номер. И они могут приходить туда, возлагать цветы и венки, ставить новые памятники вместо стандартного креста, заказывать панихиды, молебны и отпевания. И уж совсем редко кто сомневается в диагнозе доктора Манина. Пока таких случаев было два, и в каждом ленивая равнодушная экспертиза подтвердила компетентность выводов самопровозглашённого патологоанатома Сергея Владимировича. Рука руку моет, а ворон ворону глаз не выклюет. Круговая порука — мы своих не выдаём, просто циклично передаём по рукам, а руки у нас длинные. Ведь это не они, а мы дружим с таким же начальством из сопредельных ведомств. И услуги у нас взаимные. И рычаги одинаковые. Так что попробуй, ретивый искатель правды, докажи, что «зека» умер от того, что Мантик ему вкатил не ту дозу какой-то отравы из скудной нашей фармацевтической лавки. Нет, если бы он серьёзно и открыто калечил спецконтингент, естественно бы не отвертелся. Только он, хоть и садист, но с головой, границы не переходит. И делает дела более-менее грамотно. Чтобы и самому не попасть в жир ногами, и порядок с тишиной в подведомственной ему епархии сохранялись. Показатели, так сказать, даёт для позитивной статистики. Премию вымучивает.
— Знаешь, что, Сергей, — сказал я ему, когда мы поднялись из подвала. — Тут кроме Дубинина, ещё на Иванова «похоронка» пришла.
— Его в расход? — уточнил деловито Манин.
— Да. Хоть я бы сделал наоборот. Поменял бы местами с Дубининым.
— Какая разница? — пожал плечами доктор. — Завтра думаешь собирать команду?
— Нет. Не завтра точно. Я вот думаю, пусть хоть этот поживёт ещё немного. Неделю или две. А, может, и три. Вроде новых писем в течение следующего месяца не должно прийти, так что можно нам и перерыв устроить. Всё спокойнее жить. И нам, и им, и всем. Так что ты расслабься, я сообщу заранее за неделю, когда решу его «исполнять».
— Хорошо. Вам виднее, товарищ полковник.
