Для начала я поехала в Роттердам. Посмотреть, что осталось на месте нашего старого дома. Я знала, что самого дома уже нет. Но Ньюве Вестен и Ньюве Бинневег остались совсем прежними. И проезжая по ним, я почувствовала, как мне потихоньку делается дурно. С одной стороны, вспоминались и счастливые времена: антильский карнавал, например. С другой, слишком мало что хорошего можно было мне здесь вспомнить, чтобы забыть все плохое…
На месте нашего дома стоял невысокий, но современный – многоквартирный. Живущие в нем люди, конечно, и не подозревали, какие драмы разыгрывались здесь совсем недавно…
Я постояла там минут пять, посмотрела на этот дом – и повернула в сторону вокзала. Мне как будто стало легче от того, что я своими глазами убедилась, что старого дома больше нет. Одним демоном в моей жизни стало меньше…
Ну; а потом я набралась духа и заставила себя наконец-то поехать туда, где случилась в то время уже не драма, а самая настоящая трагедия. К мужеубежищу.
… Я была очень рада тому, что нас туда пустили. Просто на седьмом небе от счастья. Ведь они не обязаны были этого делать. Я проинформировала своего адвоката о том, где мы, и о том, почему это произошло. «Держись! Я зайду к вам в понедельник»- сказала мне она.
В этом доме было гигантское количество закоулков и комнатушек. Ходили слухи, что когда-то здесь жила какая-то монашка, и что ее призрак до сих пор еще иногда бродит по коридору: женщины в подобных местах, в силу своей ситуации, очень суеверны.
В выделенной нам с Лизой комнатушке даже днем было полутемно – из-за гигантского дерева, растущего перед самым окном. А уж под вечер, когда мы прибыли в мужеубежище впервые, там было даже страшновато. Впрочем, это, наверно, оттого, что мне вообще было страшно: всю дорогу до этого дома на такси я боялась, что Сонни выскочит откуда-нибудь из-за угла на дорогу, нам наперерез. Но он был в это время в другом городе. И был уверен, что я на следующий день привезу Лизу к нему обратно, а сама уберусь восвояси, умываясь слезами. Сонни, наверно, даже предвкушал себе эту сцену. Он решил, что мой дух окончательно сломлен, и что я не посмею поступить вопреки временному решению голландского суда. Плохо же он меня знал…
Я-то уже поняла, что в этой стране суд просто будет на стороне того, кто решительнее – не захочет идти «против шерсти». Просто узаконит то, что есть. И что теперь мне только бы продержаться – и Лиза останется со мной. «Нам бы только день простоять, да ночь продержаться...» – говорила я мысленно самой себе. И проклятым буржуинам придется остаться несолоно хлебавши…
Кровать в комнате была двухъярусная, а обстановка – более спартанская, чем в голландской тюрьме. Но это меня сейчас волновало меньше всего. Я положила Лизу на нижний ярус кровати: она так устала, что даже не спросила, где это мы. А вот сама я долго не могла уснуть – и спустилась вниз, где было общее пространство: телевизор, кухня и тому подобное.
Все уже спали. Кроме одной маленькой и очень несчастной женщины. Француженки по имени Колетт.
Она сидела, съежившись в кресле, и пыталась смотреть телевизор. У нее были большие карие глаза – грустные, как у побитой собаки. По телевизору показывали принцессу Диану с Доди Аль-Файедом на яхте. В то время они только что стали «hot item ».
– Хорошо видеть хоть кого-то, кто счастлив, – сказала она печально, обращаясь не ко мне, а куда-то в пространство. Говорила по-голландски она с сильным акцентом и таким же тихим, почти воркующим голоском, как моя марокканская подруга студенческих лет, Фатима. Как я потом узнала, Колетт вообще говорила по-арабски лучше, чем по-голландски, хотя жила в Голландии уже много лет.
Колетт работала уборщицей – убирала туалеты в аэропорту Схипхол. Она была замужем за марокканцем, и у них были две дочки. Но здесь она оказалась одна, без них. И поэтому она не могла спать и выпрашивала у всех у кого было можно снотворное. Я не знала, что лучше его ей не давать и поделилась с ней парочкой своих таблеток: такой несчастной она выглядела.
Я никогда ее не забуду. Она рассказывала мне о своем муже такое, что стеснялась рассказывать социальным работницам – и потому они никогда не узнали, как дошла она до жизни такой, что стала глотать таблетки чуть ли не пачками. Он довел ее до этого состояния. Я смотрела на нее, слушала ее – и видела перед собой, какой я стану если сейчас сдамся и не уйду от Сонни. Ее вид и ее рассказы придали мне решимости с ним порвать.
Я так никогда и не узнала, что такое было с Колетт, что она не могла взять своих девочек с собой. Она подкарауливала их каждый день возле школы. Старшая, как я поняла, была обижена на нее за то, что она ушла из дома одна, и поэтому пойти с ней потом не захотела. А младшую она-таки «выкрала»: привела в мужеубежище через несколько дней после нашего с Лизой туда прибытия. Ее дочка была на год старше Лизы и очень на Колетт похожа.
