Господи, как же Колетт была счастлива, когда привела к себе свою дочку! Какие планы она строила! Она не отпускала ее от себя ни на шаг – и гладила, гладила по голове, и крепко обнимала… И девочка тоже была вне себя от радости. А потом вдруг почему-то Колетт велели отвести девочку обратно и оставить отцу…
Это была такая душераздирающая сцена, что ее надо было показывать всем, кто еще считает, что отцы отнимают детей у матерей якобы из любви к ним. Всем, кто еще как-то пытается оправдать это варварство, противное самой природе. Жизнь Колетт с этого дня потеряла всякий смысл, и она налегла на таблетки с новой силой. А как себя чувствовала ее девочка, мне было даже страшно себе представить...
В воскресенье мне пришлось позвонить Сонни и сказать ему, что Лизу я ему не верну. На этом настаивала мой адвокат – и правильно, иначе бы он побежал в полицию. Но я ужасно боялась говорить с ним и вместо того позвонила его другу Венсли, если вы такого еще помните. Венсли к тому времени сошелся с какой-то знойной голландской блондинкой, которая и взяла трубку его телефона и чуть было его ко мне не приревновала:
– А кто это? – спросила она недобрым голосом. Ну, блондинка, она блондинка и есть!
Я разозлилась
– Жена Сонни! – и она больше не задавала никаких вопросов.
Я поставила Венсли в известность о том, что остаюсь с Лизой, и попросила его передать это Сонни
– Пуст не ищет нас. Мы в безопасном месте, и мой авдокат в курсе дела.
А потом всю ночь не спала и переживала, как он там себя сейчас чувствует. Мне совсем не хотелось доставлять Сонни такую же боль, какую он доставил мне. Но он просто не оставил мне другого выбора.
В первый рабочий день – понедельник – мне изложили правила поведения в этом доме. Согласна с тем, что правила непременно должны быть. Но по сути от тюрьмы это заведение отличалось мало чем. С побитыми женщинами обращались как с существами несамостоятельными, неспособными выжить самими по себе, без направляющей и руководящей силы – социальных работников.
Их этнический состав был почти таким же пестрым, как население этого дома. Например, ко мне прикрепили бразильянку Консуэлу. Я смотрела на нее, а в голове так и вертелось: «Я тетушка Чарли из Бразилии, где в лесах много диких обезьян…»
Жилицы дома были родом со всех континентов. Кроме Австралии. Голландка среди них была только одна – молодая девочка, почти подросток, мать-одиночка.
Еще ни в одном месте я не видела столько человеческого горя на квадратный метр жилой площади, как в этом доме.
Здесь было материала на несколько сезонов для мыльных опер. Удивляюсь, почему еще до сих пор не сняли такого сериала – о подобном заведении. О больницах есть, о тюрьмах есть… Куда они только смотрят там на Западе, эти сценаристы? Столько человеческих страданий – а на них еще никто хорошенько не заработал! Это же непорядок, а?
Лиза никак не могла понять, почему мы не идем домой, а я никак не могла ей этого объяснить. Я только зареклась никогда ничего плохого не говорить ей о ее отце. И не говорила: закусив губу, отвечала, что папу мы увидим скоро. Все-таки это лучше, чем говорить, что его слопает какая-нибудь анаконда!
Лизе трудно было привыкнуть к бойким, битым уже жизнью детям наших товарок по несчастью. Когда они хотели качаться на качелях, на которых Лиза уже сидела, она бросала качели, уступала место – зачастую малышам моложе нее!- и бежала ко мне:
– Мама, побей их для меня!
Я очень боялась выходить из мужеубежища на улицу – даже в магазин. Иногда приходилось все-таки туда ездить – ведь готовили мы себе сами, и меня обычно отвозила в магазин на машине Петра. Она была такая большая и сильная, что рядом с ней было не так страшно. Лизу я никогда с собой не брала – вне стен дома ее могла забрать и отдать Сонни полиция, если бы он нас вычислил. Слава богу, она была еще слишком мала, чтобы ходить в школу! Лиза оставалась с Колетт, которая привязалась к ней и изливала на нее свои нерастраченные материнские чувства.
Я галопом пробегала по магазину, чуть ли не пряча лицо. И каждый раз у меня было такое чувство, что Сонни караулит меня где-то за углом.
Свободного времени теперь было много, заняться нечем… Через некоторое время я открыла для себя, что в мужеубежище, оказывается, есть небольшая библиотека! Вышло это так: я изнывала от скуки и спросила у своей социальной работницы:
– А у вас здесь нету ничего почитать?
– Почитать?!
У нее был настолько счастливо-удивленный вид, словно я свалилась с Луны. Через неделю я уже все у них там перечитала. И пошла читать по второму кругу.
Единственной моей связью с внешним миром стал мобильник. У Сонни, слава богу, не было моего номера. Мне звонили на мобильник из дома – мои домашние были в шоке от того, где мы с Лизой оказались, но очень радовались, что мы с ней теперь-таки вместе. Когда звонила моя мама, Лиза радостно просила ее:
– Бабушка, купи мне мороженого! Я скоро к тебе приеду!
