Я посмотрела еще раз на бившуюся в конвульсиях и задыхавшуюся в пене Лизу – и не поворачиваясь уже больше к этому эскулапу, закричала консьержке:
– Вызывайте «скорую»! Быстрее!…
****
…Все это вместе было для меня действительно слишком: история со школой и разборки с мистером Фростом, очередной отъезд в Россию Лизы и мамы – с неизвестным сроком возвращения их ко мне, утренний визит полиции в офис и беседа с Кристофом, с его идиотскими идеями насчет будущего Кубы, мелкие гаденькие интрижки Пола, а теперь вот еще и эта злосчастная командировка, поднявшая всю грязную голландскую тину из глубины моей души…
Я хотела разогнать демонов, но вместо этого передо мной вставали все новые. И был единственный человек на свете, способный помочь мне навеки от них избавиться…
…Я не волновалась так со времен вступительных экзаменов в институт, когда мне было 17. У меня не было в голове четкой схемы, чего я хочу и чего я от этого разговора ожидаю – я не думала об этом в терминах «и стали они жить-поживать да добра наживать». Просто чувство мое к Ойшину достигло своего апогея, и дольше молчать о нем было невозможно. Как в той сербской сказке, где брадобрей не выдеживает дольше хранить мучающую его тайну и, вырывая в земле яму, вверяет ей, что «у царя Трояна ослиные уши».
Еще немного – и мои «ослиные уши» и безо всяких слов будут видны любому Тому, Дику и Харри. Уж лучше довериться тому, кому они предназначались.
Я ждала долго. Я долго не была уверена в том, что я тоже ему не безразлична. Я долго не рассчитывала ни на что, помня и его, и свое положение – и учитывая нашу совместную деятельность.
Но какое сердце не дрогнуло бы, когда дорогой тебе человек в течение почти года при каждом расставании бережно целует тебя в губы, краснея при этом как синьор Помидор? В конце концов, я сделана не из камня. Из искры, вспыхнувшей при нашей первой встрече в далеком Донегале, возгорелось к тому времени такое пламя, что ритуальные, до небес североирландские костры, разжигаемые здесь в ночь под День Оранжиста и под Хэллоуин, казались на его фоне детской забавой со спичками.
В прошлый раз Ойшин сказал, что нам надо снова «поменять явку»- и предложил мне выбрать новое место для следующей встречи. И я его выбрала – самое романтическое, самое красивое место во всей Ирландии, поразившее мое воображение еще в самый первый мой приезд в эту страну. Тогда я так хотела разделись свой восторг от него с Сонни, а Сонни интересовали только дублинские магазины. И я чувствовала себя так, словно мне наступили на горло. Теперь я решила показать это место Ойшину. Одного взгляда вокруг здесь, по-моему, было достаточно, чтобы ощутить, как я к нему отношусь.
Это был пляж на берегу Киллайни Бэй.
Серо-зеленое Ирландское море с шумом разбивало здесь о берег свои волны. Когда из-за низких облаков выглядывало солнце, вода в нем становилась аквамариновой, словно камень кремнезем, который я иногда находила на железнодорожных рельсах у себя рядом с домом. Здесь вдоль берега тоже тянулась железная дорога- узкой колеей – что еще больше напоминало мне о доме. И я чувствовала себя здесь как дома. Несмотря даже на то, что ни моря, ни гор у нас на Среднерусской возвышенности не было и в помине.
Железная дорога была зажата между морем и горой, на которой, словно грибы в сосновом бору, прятались дома ирландских миллионеров. Но мне не было дела до миллионеров и их вилл с бассейнами. На сердце моем был только один человек – безработный столяр, уроженец белфастского Ленадуна. Мой доктор освободительных наук, мо кара мор Ойшин Рафферти.
Что я знаю о нем по-настоящему, говорила я самой себе? Что он «террорист». Что он хорошо чинит старую мебель. Что он любит пиццу, рок-музыку и сериал «Сопранос». Все. Punt uit, full stop. Разве этого достаточно чтобы любить кого-нибудь, да еще так сильно?
Но я ничего не могла с собой поделать. Я любила в Ойшине все, до последнего волоска. Его походку. Его улыбку. Его неторопливую манеру разговора. Даже то, как он жадно облизывался, произнося слово «пластит». И от каждой его легкой усмешки, от каждого его взгляда, от каждого произнесенного им слова в душе моей разливалась сладкая, бездонная тоска.
Мне было 36 лет, ему – 40. А я никогда еще в своей жизни никого так не любила. Ни в 19, ни в 23, ни даже в 30 лет. Так полно, так осмысленно. Если есть на свете такая вещь, как встретить свою половинку, то это было именно оно. При всем моем уважении к его не интересующейся освободительными науками подруге, он никогда не мог бы быть для нее тем, кем он был для меня. Равно как и не смог бы занять его место в моей жизни ни один другой человек- ни Сонни, ни Бобби, ни Дермот, ни даже Лидер.
Из миллиардов мужчин на 6 континентах Ойшин был для меня единственным. Он был моей иголкой, которую мне невероятно как удалось разыскать в стоге сена. И ни одна женщина на свете никогда не могла бы стать для него тем, кем могла бы стать я. Я это знала совершенно точно. Так же точно, как то, что солнце восходит на востоке.
