А у меня при этих словах сжималось сердце. Когда-то оно будет, это «скоро» – и будет ли? Мужеубежище стало для меня окопом, в котором надо будет пересидеть артобстрел. Но сколько он продлится, было неясно. Надо было поглубже вздохнуть – и запастись терпением.
Звонила Петра, звонила адвокат. А один раз вдруг позвонила Катарина и сказала, что принцесса Диана умерла. Я опешила – не потому, что я была ее поклонницей, а потому что всего пару дней назад видела ее опять по телевизору, такую живую и такую счастливую.
– Как – умерла?
– Вот так… Разбилась на машине…
Через несколько дней после этого мы всем мужеубежищем смотрели по телевизору ее похороны.
– Мама, что это?- спросила Лиза.- Почему столько цветов?
– Принцесса Диана умерла, – не стала скрывать я, но Лиза ответила мне с абсолютной уверенностью в голосе:
– Принцессы не умирают.
Я все время теперь вспоминаю эти ее слова.
… В ту роковую ночь я рассказывала Лизе перед сном сказку про Красную Шапочку. Конечно, по-русски. Это была относительно новая для нее сказка, и она ей очень нравилась. Ничто не предвещало того, что вот-вот должно было случиться.
Перед сном Лиза спросила у меня еще раз – так же, как она спрашивала меня каждую ночь:
– Мама, а лева не придет?
– Не придет, Лизочка, спи спокойно.
– Мама, а кто придет?
– Киска придет.
И она счастливо улыбнулась и заснула.
А в половине третьего меня разбудил ее шепот:
– Мама, серый волк идет…
Я с трудом разлепила глаза и поспешила заверить ее, что волка тоже не будет. Но Лиза не успокаивалась и городила что-то непонятное. Я слезла со своей верхней полки и подошла к ней. Пощупала ее лоб. Он был горячий, но не слишком. Градусов 38. Потом она вдруг встала и побежала к раковине. Ее вырвало.
Всего за несколько дней до этого по мужеубежищу прошел грипп – с поносом и рвотой, которым переболели практически все. И потому я была совершенно уверена, что у Лизы просто его рецидив. Я дала ей жаропонижающую таблетку и решила с утра повести ее к врачу, если температура не спадет. Прямо к 8 часам, когда врач начинал работу. Оставалось всего 4 с половиной часа.
Минут через 20 я потрогала еще раз Лизин лоб – таблетка должна была помочь – и в страхе отдернула руку. Голова Лизы пылала жаром. На этот раз у нее было не меньше 40-а. Не успела я еще сообразить, что делать и куда бежать, как Лиза с испугом посмотрела на меня и сказала:
– Ой, мама!
Это было последнее, что я от нее слышала. Лиза упала на кровать, и у нее начались судороги.
Я никогда еще в своей жизни судорог не видела. Хотя читала о них – что у совсем маленьких детей они могут быть от высокой температуры, и это может быть опасно, если ребенок не выходит из такой судороги сам по себе. Но ведь Лиза уже не такая маленькая… Я попробовала похлопать ее по щекам:
– Что с тобой, Лиз, ты меня слышишь?
Но она не отзывалась, а на губах у нее показалась пена. Это было жуткое зрелище.
Я осторожно положила ее на бок.
– Лежи здесь, Лизочка, не бойся ничего, я сейчас приведу доктора!
И помчалась галопом вниз – будить консьержку…
… Как же я ругаю себя и по сей день, что я не вызвала «скорую» сразу! От страха я просто перестала соображать. Я изложила консьержке, что происходит, и она побежала вызывать доктора: в Голландии не принято беспокоить «скорую» сразу, и я слышала о случаях, когда люди вызывали ее, а им потом говорили, что не надо было этого делать, и отсылали их обратно к их семейному врачу. Правда, были и такие случаи, что это печально кончалось. Но я как-то доверилась консьержке – она, наверно, знает, что в таких случаях принято здесь делать… А нельзя было доверять никому, кроме своего собственного внутреннего голоса!
Этот доктор жил всего в 15 минутах ходьбы пешком от мужеубежища. Я потом специально проверяла. А он приехал на машине – не раньше, чем через полчаса. К тому времени я уже сидела внизу, с задыхающейся, синеющей Лизой на руках. Я чувствовала себя совершенно беспомощной: смотреть, когда такое творится с твоим ребенком и ничего не мочь с этим сделать – этого я не пожелаю и врагу!
Наконец он изволил заявиться. С порога посмотрел на умиравшего на наших глазах ребенка и хладнокровно спросил, не открывая даже еще своего чемоданчика:
– Страховой полис есть?
– Есть, но с собой нет. Я не знала, что окажусь в этом заведении. Я знаю, в какой фирме мы застрахованы – можете спросить у них. Я потом Вам сообщу его номер.
– Ночной визит знаете сколько стоит, мефрау? Больше ста гульденов… Кто будет платить?
Тут не выдержала даже голландская консьержка. Со слезами на глазах она воскликнула:
– Да я, я Вам заплачу! Только Вы не стойте, делайте же что-нибудь! Видите, девочке плохо!
Он с важным видом раскрыл чемоданчик и сделал Лизе какой-то укол.
– Надо ждать, – сказал он, – Сейчас минут через десять ей полегчает.
Прошла, мне казалось, целая вечность, а Лизе все не легчало. На губах ее по-прежнему была пена, а глаза начали закатываться. Маленькое ее тельце дергалось точно марионетка на веревочках.
– Вот, видите, ей уже лучше, – совершенно спокойным тоном сказал голландский семейный врач.
