Обладая жесткой внутренней структурой, нисходящей от инженерских бунгало в центре до крытых рубероидом домишек на периферии, индустриальное поселение одновременно сохраняло черты анклава, было противопоставлено окружающему миру, как тщательно спланированное и организованное пространство – хаосу. При всем внутреннем иерархизме «колония» как единое целое противостояла окружающему пространству, где размещались резервы дешевой, малоквалифицированной рабочей силы, стремившиеся пробиться в центр индустриального микрокосма. Обитателей периферии притягивал company town, и уже упомянутый Дж. Ю. Ричи с восторгом говорил о толпах выходцев из села, жаждущих попасть на работу в Бессбрук, так как «мягкий деспотизм отеческого правления подходит им»[654]. Но индустриальное поселение оставалось эксклюзивным и принимало не всех. На его периферии постоянно сохранялся жилищный дефицит.
Эксклюзивность промышленных городов означала, что подобные поселения не могли справиться с задачами расселения. Поэтому с межвоенного периода правительства стран Запада начали на разных уровнях осуществлять программы социального жилищного строительства. После Первой мировой войны социальный и экономический кризис обусловил появление новых подходов к градостроению, предполагавших создание многоэтажных, многоквартирных домов с централизованной инфраструктурой. Подобные проекты воплощались по большей части в социальном жилье эры Интербеллума, строившемся усилиями правительств или муниципалитетов в Германии[655], Австрии[656], Франции[657] и других странах, так что «трудно было найти страну без собственной программы социального жилья»[658]. Разрушения и массовые перемещения населения после Второй мировой войны привели к росту востребованности многоэтажных блоков, что нашло отражение в академической градостроительной мысли, хотя отдельный (detached) дом оставался наиболее популярным видом расселения[659]. В Великобритании, например, на протяжении 1930‑х годов государственный сектор ежегодно вводил в два-три раза меньше новых домов, чем частный; в 1946–1957 годах ситуация изменилась, и в эти годы государственное строительство доминировало[660]. Даже в США, где вера в созидательную мощь частного девелопмента была незыблемо прочной, в послевоенный период был предпринят ряд попыток расселения неблагополучных районов с помощью многоэтажных блоков[661]. Однако подобные блоки оставались социальным жильем для малоимущих, которое в значительной мере населяли безработные. В общественном мнении многоэтажки ассоциировались с неблагополучием, бедностью, преступностью. Скоро саму архитектуру высотного жилья начали обвинять в том, что она провоцирует социальные проблемы. Яркой иллюстрацией такого отношения к многоэтажному жилью является случай жилого комплекса Прюитт-Айгоу, выстроенного в 1955 году в американском Сент-Луисе[662].
Доминирующим, предпочтительным, желательным типом расселения в городах США оставалось частное жилье из отдельно стоящих домов (detached houses), а это, в свою очередь, требовало все более интенсивной автомобилизации и субурбанизации. Company towns, будучи анклавами стабильности и благополучия, не предполагали высотной застройки и не были ориентированы на решение проблем расселения безработных и городских низов. Так, хотя в Гэри в 1968–1975 годах было снесено около трех тысяч трущобных зданий[663], эпоха высотного строительства в этом городе так и не началась. Угрозой для корпоративного города оставались не трущобы и внутреннее расслоение, а дегенерация градообразующего производства, которая мгновенно обесценивала все достоинства индустриального citta del lavoro.
