Противоречия модели корпоративного города, сложившейся в Западной Европе и США, обострялись после перенесения ее в условия стран периферии капитализма, а в колониях развитие городов и вовсе оказалось связано с наиболее суровой сегрегацией. Дж. Абу-Луход говорила в данной связи о «городском апартеиде», Ф. Фанон – об антагонизме «города колонистов» и «города туземцев»[664]. Сопутствовавшее колониализму этнополитическое разделение усиливалось иерархизмом индустриально-ведомственного поселения, поскольку высший слой этого поселения, слой инженеров и квалифицированных рабочих, формировали европейцы или американцы. Производственную и этнокультурную иерархию дополняла иерархия социально-хозяйственная, поскольку в слабо урбанизированных экономиках Латинской Америки, Африки, Азии промышленная колония открыто противостояла сельскому пространству. Поэтому индустриальное поселение в колониальном пространстве немедленно вызывало к жизни двойника:
Существовали «формальный» и «неформальный» город, первый – спроектированный и построенный компанией и остающийся в ее заботе и под ее управлением, второй – выросший рядом с «формальным» городом и, вопреки желанию компании, созданный и выстроенный мигрантами, рабочими и иными жителями, привлеченными новым городом. «Формальный» город, кроме того, делился на жестко иерархические и сегрегированные зоны, тогда как город «неформальный» являл собой амальгаму стилей, культур и социальных групп. С течением времени противоречие внутри и между этими пространствами – «формальным» и «неформальным», легальным и незаконным, упорядоченно-дисциплинированным и хаотично-оживленным, богатым и бедным, современным и гибридным, контролируемо-репрессивным и анархически спонтанным – стало определять облик подобных company towns[665].
Таким образом, индустриально-ведомственное поселение являлось одновременно пространством сегрегации и пространством привилегии. Один из видных большевистских теоретиков Г. И. Сафаров метко замечал в 1921 году, что принадлежность к промышленному пролетариату в колониях превращалась в привилегию[666].
Так, в урбанизирующемся Чили первой половины XX века проблема расселения решалась двумя основными путями. Государственные фонды и общественные благотворительные организации вели работу по расселению городских трущоб, выдавая кредиты на строительство домов, тогда как промышленные предприятия брали на себя заботы по жилищному строительству для собственных работников[667]. Более комфортабельными считались именно заводские поселки. Среди них репутацию образцового имел Сьюэлл, городок при медном руднике Эль-Тениенте, выстроенный американской корпорацией Braden. Жилой фонд города был четко организован в зависимости от семейного положения, национальности и квалификации рабочих: «Начальство и руководящий персонал жили в домах типа А; работники из Северной Америки – в домах типа B; чилийские сотрудники – в домах типа C; и наконец общежития (casas obreros) – дома типа D»[668]. Здания типов A и B являли собой двухэтажные коттеджи, предназначенные для заселения индивидуальными семьями и формировавшие отдельный квартал – Campamento Americano[669]. Они были качественнее (имели большую площадь, строились из камня и цемента) и малочисленнее (в 1930 году на них приходилось всего 7,2% помещений в жилом фонде Сьюэлла; доля североамериканцев в населении городка была еще меньше – 2,1%)[670]. Campamento Americano довольно сильно отличался от основного города, где обитало 97,9% жителей в массивных деревянных многокомнатных домах от трех до пяти этажей (высота была обусловлена дефицитом места), галерейного типа, с общими санузлами и кухнями. Эти дома страдали от перенаселения, поскольку вместе с чилийскими рабочими приезжали их agregados, родственники, друзья, члены крупных традиционных семей[671].
