Габриэль Гарсия Маркес, побывавший в СССР в 1957 году, вспоминал, что, когда ему рассказывали о работе советской промышленности и о том, что два соседних предприятия вынуждены общаться через Москву, он живо представил мир Кафки[495]. Однако мир советской экономики не был абсурден, за странными процессами и нелогичными решениями стояли большие группы со своими интересами и представлениями о хозяйственном механизме. Наиболее многочисленной из групп, принимавших решения, были директора предприятий.
Антропология советского директорского корпуса разработана в исторической науке в недостаточной степени. Современные исследования акцентированы в основном на персональных стратегиях, инкорпорированности хозяйственников в патрон-клиентские сети и решении директорами социальных вопросов[496]. Система смыслов и категорий экономического мышления, понимание директорами того, как вообще функционирует экономика, находится в теневой зоне науки. При этом остается много вопросов относительно роли руководителей предприятий в системе отношений с министерствами-учредителями, в том числе как выглядела идеальная модель сотрудничества для самих директоров.
Под «ведомствами» в данной главе будут пониматься органы, имевшие административные, а не производственные функции и выступавшие в качестве учредителей предприятий. В реалиях второй половины 1950‑х годов это министерства, главки внутри министерств, а затем совнархозы. Ведомство – это институция, непосредственно определяющая для директора ресурсы, плановые показатели и требующая отчетность. Такое понимание исключает общесоюзные органы, вроде Совета министров или Госплана, а также производственные объединения высшего порядка, например тресты. Подобное ограничение списка «ведомств» связано с экономическим дискурсом 1950‑х годов, где, как будет показано далее, ведомственность ассоциировалась с частными интересами отраслевых министерств, которые мешали реализации задач, сформулированных партией и высшими государственными органами. Насколько такое понимание ведомственности совпадало с видением директоров, предстоит ответить в ходе данного исследования.
Наибольшую известность среди исследователей советского директорского корпуса получили две объяснительные модели, предложенные «чистыми» экономистами – Джозефом Берлинером в 1950‑х и Яношем Корнаи в 1970‑х годах. В случае обеих моделей примечательно, что категория «ведомственность» в них не используется, хотя существенные аспекты данного явления оба автора описали.
В 1952 году Джозеф Берлинер на основе тридцати двух интервью, взятых у советских мигрантов в рамках Гарвардского проекта, опубликовал прорывное исследование «Неформальная организация советского предприятия»[497], где попытался структурировать доминанты экономического поведения хозяйственной номенклатуры. Эти доминанты он разделил на явления субъектного характера (желание получить премию, продемонстрировать прибыль предприятия и обеспечить себе «спокойную жизнь»), а также институциональные особенности советской экономики (подстраховка, очковтирательство и блат), которым Д. Берлинер затруднился подыскать точные синонимы в английском языке.
В более поздней монографии 1957 года автор предметно коснулся вопроса отношений предприятий и министерств. Понятие «ведомственность» или аналогичные ему Д. Берлинер по-прежнему не использовал, за исключением цитат респондентов, где упоминались узковедомственные интересы («narrow-minded departmentalistic tendencies»)[498]. Вместе с тем различные проявления данного феномена исследователь описал довольно точно и нащупал важное противоречие. С одной стороны, и министерские работники, и директора стремились сформировать «семейный круг», «паутину взаимной вовлеченности»[499]. В таком случае появление ведомственности было связано с желанием решать все проблемы внутри министерства на неформальном уровне. С другой стороны, директора были убеждены в том, что министерства и главки «не часть государства, и подчиняются они тем же силам, что и сами предприятия», они воспринимались такими же агентами экономической системы, как и сами предприятия, и их стратегии были подобны. Появление узковедомственных интересов определялось перестраховкой и желанием сохранять излишки ресурсов в руках министерства[500]. В этой ипостаси ведомства решали задачи собственной «спокойной жизни» и ситуативно выбирали наказать директора за проступок, закрыть глаза на него или даже помочь совершить экономическое нарушение. Если министерству по какой-то причине было выгодно наказать директора, то сеть неформальных связей, как правило, не спасала. Как образно заметил Д. Берлинер, «неопределенность следует за советским менеджером по пятам»[501].
