Городской дискурс вывел на сцену еще одного государственного агента – архитекторов. Выступая в союзе с горисполкомами, они требовали соблюдения ведомствами генеральных планов развития городов и сохранения целостности городского пространства. В этом была суть их большевистского холизма. Государственный интерес – это единый целостный город: «Опыт послевоенных лет показывает, что министерства, которым доверены пятилетним планом деньги для жилого строительства, что заводы и фабрики, которые строят дома, кварталы, а иной раз целые города, – не обо всем думают, судят не по-государственному и порою из‑за строительных лесов не видят самого города, не замечают общенародного исторического дела»[489]. По мнению архитекторов, ведомства, которые не застраивали центральные улицы городов, а воздвигали жилые кварталы на городских окраинах, ближе к местам промышленного производства, превращая индустриальные города в «конгломераты разрозненных поселков»[490], являлись главными нарушителями большевистского холизма: «До сих пор не ликвидированы узко ведомственные настроения среди некоторых руководителей промышленных предприятий, строящих жилые дома только при своих фабриках и заводах, без учета нужд города и общегосударственных интересов»[491]. Другой заметной проблемой, о которой высказывались архитекторы на страницах прессы, стали «ведомственные карликовые проектные организации» и мастерские, порождавшие «архитектурный брак» при ведомственной застройке[492]. Архитекторы ставили вопрос о том, каким образом и кем должен был осуществляться контроль над застройкой рабочих поселков различных ведомств[493]. В то же время представители промышленных предприятий указывали, что архитекторы были не способны дать строителям четкие и продуманные проекты и техническую документацию[494]. Этот конфликт между архитекторами и городскими депутатами, с одной стороны, и застройщиками, с другой, предопределил артикуляцию «узковедомственного интереса» и «ведомственности» в публичном дискурсе позднего сталинизма.
Контекст масштабного восстановления городов, разрушенных войной, формулировал новый тип дискурсивной рациональности, в центре которого были разговоры о городе. При сохранении основных атрибутов сталинского дискурсивного порядка – дисциплинарности и реципрокности, публичная сфера произвела обновленное восприятие государственных интересов, которые теперь смыкались с интересами городов. Гувернаментализация Советского государства воспроизводилась в гувернаментализации города. Фиксация «узковедомственных интересов» играла существенную роль в этом процессе – помечала границы «городского» как «государственного» и рационализировала новый образ социалистического города. В отличие от эпохи первой пятилетки этот городской дискурс не опредмечивал идеальный социалистический мир, а осмыслял повседневные городские практики и проблемы – строительство и застройку, коммунальную сферу и транспорт, массовые мероприятия и быт. И в этом смысле послевоенная эпоха была временем, сформировавшим тот житейский городской дискурс, который продолжает быть актуальным и для наших дней. Рецепция ведомственности из административной и политической рациональности в дискурсивное поле города закрепляла сталинскую реципрокность между государством и населением. Городская гувернаментальность диспозитивно поддерживалась «хозяином» города – городским Советом и его депутатами. Центральные газеты красноречиво рассказывали о расцвете советской демократии. Дискурс о городе также подпитывался сообществом архитекторов, которые после войны вновь обрели голос. Вместе с тем ведомственность полностью не свелась к маркеру городской рационализации, при необходимости она становилась инструментом в аппаратной борьбе советских управленцев.
