Простое безобидное пейоративное понятие «ведомственность» удивительным образом оказалось гувернаментализирующей лексемой, выстраивавшей в разных конкретно-исторических советских контекстах и социальных уровнях дискурс о государственных интересах и государственной администрации. Первоначально эта риторика получила актуальность в период нэпа и режима экономии. Открытая борьба за экономические ресурсы и редистрибуцию создала условия для артикуляции ведомственных лексем, определявших границы государственности и слабости административного устройства. После Шахтинского дела 1928 года ведомственность как категория выпала из официального дискурса, описывающего промышленное производство, но сохранялась в рационализации аппарата. Вскоре она встроилась в терминологию сельскохозяйственных отношений в период коллективизации. Во времена Большого террора государственные деятели использовали ведомственность в политическом противостоянии, что вновь привело к осуждению ведомственных точек зрения в управлении промышленностью. В итоге перед Великой Отечественной войной артикуляция ведомственных интересов стала важным рационализирующим инструментом в сталинской большой политике. Однако во время самой войны произошел разрыв гувернаментальности – СССР превратился в идеальное государство, в котором не было место ведомственности. Но в эпоху позднего сталинизма она возвратилась в публичную сферу, когда артикуляция ведомственности была частью нового дискурсивного фрейма – городского дискурса, который стал доминирующим во времена IV пятилетнего плана. Таким образом, публичный дискурс каждый раз пересобирал понятие «ведомственность» для необходимости рационализации сменяющихся политических и социальных практик (у)правления на разных этапах истории Советского Союза.
В этом гувернаментальном дрейфе определяющим являлось то, как исторические субъекты воображали государство и его аппаратное устройство, каким содержанием наполняли эти абстракции. Принцип большевистского холизма, который был сформирован в начале 1920‑х годов и раскручен Дзержинским, подразумевал, что государственный интерес заключался в защите некой совокупности всей социалистической промышленности. Ведомственность нарушала эту производственную целостность и тем самым как бы подрывала хозяйство формирующегося государства. Этот контекст вписывал ведомственность в процесс гувернаментализации государственного интереса и в некоторых случаях определял рационализацию административных отношений. Например, когда государственные институты, такие как органы контроля и рабоче-крестьянской инспекции, пытались найти ведомственность в реальных практиках управления, они распознавали ее исключительно в волоките, канцелярщине и бюрократизме административного аппарата. Гувернаментализация государства в советской системе всегда сращивалась с административной рациональностью, а борьба с ведомственностью и усиление государства чаще принимали формы централизации учреждений и институтов. Вместе с тем принцип большевистского холизма также являлся трансформирующимся императивом. В первой половине 1930‑х годов он был практически вычеркнут из дискурсивной риторики, но вернулся вместе с Большим террором, обозначая верность партии. Так ведомственность стала политической категорией, которую большевики применяли в пасторализации своей власти. Одновременно с этим, в условиях начавшейся Второй мировой войны, с конца 1930‑х годов большевистский холизм свелся к принципу государственной дисциплины как механизму дискурсивного контроля над населением. Государственным интересом было единение народа. Поэтому новый дисциплинарный порядок, продолжавшийся до конца эпохи сталинизма, требовал в публичном дискурсе выполнения от всех жителей страны плановых обязательств и исполнения социалистической законности. Ведомственность становилась ярлыком, который вешали на тех, кто не следовал сталинскому дисциплинарному принципу, а таким мог быть любой гражданин страны. В послевоенное время большевистский холизм опять изменился – теперь он соотносил государственные интересы с интересами города, а городские Советы нарекли ведомственность и ведомства главным своим противником. Государственная гувернаментальность стала гувернаментальностью города. Итак, несмотря на всю переменчивость холистического принципа, ведомственность всегда определяла воображаемые пределы Советского государства.
