На практике советские экономические и социальные формы вели себя иначе, чем от них ожидали технократы из правительства Е. Гайдара. На сплошную приватизацию, свободное ценообразование и попытку создать в стране структурную безработицу бывшие советские предприятия ответили пакетом контрмер: перешли на бартер, отказались платить поставщикам, перевели работников в отпуска. Апеллируя к интересам трудовых коллективов, они отказывались переходить к сплошным увольнениям[597].
Экономист Владимир Полтерович назвал происходящее в России в 1992–1993 годах «битвой правительства с трудовыми коллективами»[598]. Сталкивались два принципиально разных подхода к промышленности: правительство Гайдара пыталось изменить принципы ее функционирования, заставить предприятия сократить издержки и начать работать на рынок, в то время как «красные директора» старались в первую очередь физически сохранить свои производственные мощности и трудовые коллективы, переждать кризис, законсервировав производство до лучших времен.
Дело в том, что советское промышленное предприятие даже на уровне структуры своего управления было не приспособлено к рыночной логике. Британский промышленный социолог Саймон Кларк, в 1990‑х годах работавший с крупными российскими предприятиями, отмечал, что в советской индустриальной иерархии вторым человеком на заводе после директора всегда был либо его заместитель по производству, либо главный инженер. То есть главным было поддержание самого процесса производства, а реализацией продукции занималось государство[599]. Рыночные реформы перевернули эту ситуацию, советский индустриальный менеджмент оказался в ситуации рыбы, из аквариума которой вылили воду и предложили выживать самостоятельно.
Катастрофическая внешняя конъюнктура рынка и постсоветского государства дополнялась роспуском советской системы «треугольника» (партия, профсоюз, администрация) внутри предприятий, которая балансировала единоличную директорскую власть. Таким образом, приватизация одновременно дала директорскому корпусу новые возможности, которые можно было путем различных микрополитических стратегий конвертировать в отношения собственности[600].
Экономист Станислав Меньшиков отмечал, что, как оказалось, новые собственники в массе не были заинтересованы в реинвестировании прибыли в свои мощности. Он связал такое хищническое поведение с механизмом проведения российской приватизации. Поскольку собственникам предприятия доставались по заниженным в разы ценам, то их наиболее экономически рациональное поведение состояло в том, чтобы либо выжать максимум продукции из старого оборудования, после чего продать предприятие, либо вложить минимум средств, увеличить рыночную стоимость предприятия и также перепродать его[601]. Спекуляции вокруг приватизированных предприятий обошлись России в половину промышленного потенциала страны, утраченную в годы реформ[602].
В итоге вторая половина 1990‑х годов отмечена увеличением протестов работников приватизируемых предприятий. На 1996–1997 годы приходился всплеск стачечной активности[603], а в 1998–1999 годах при уменьшении общего количества забастовок выросло число захваченных своими трудовыми коллективами предприятий[604]. В своем диссертационном исследовании[605] я подробно изучил четыре случая захватных стачек предприятий от имени трудовых коллективов в 1998–1999 годах. Речь идет о Выборгском целлюлозно-бумажном комбинате (ВЦБК), Комбинате цветной печати в Санкт-Петербурге (КЦП, бывшая Императорская карточная фабрика), Ленинградском металлическом заводе (ЛМЗ) и Ясногорском машиностроительном заводе (ЯМЗ). Это довольно радикальные случаи, которые, однако, позволяют прояснить норму и структуру социальных и производственных отношений в те годы.
С моей точки зрения, постсоветская мобилизация трудовых коллективов имела четыре особенности. Во-первых, захватные стачки произошли в условиях либо банкротства предприятий, либо подозрений в сознательном доведении заводов до этого состояния их директорами или собственниками. Во-вторых, бросается в глаза пестрота использованных работниками для протеста организационных форм. Проводились конференции трудового коллектива, учреждались стачечные комитеты, профсоюзы, советы трудового коллектива, женские советы и даже советы ветеранов войны и труда. Но все эти формы функционировали от имени трудового коллектива, само это понятие регулярно использовалось бунтовавшими работниками.
В-третьих, физическим пространством борьбы была территория предприятий. В первую очередь стачечники стремились физически вывести собственников, директоров и работников заводских администраций за территорию завода. После чего рабочие дружины брали под охрану основные машины и прочее оборудование, а также склады с продукцией. Главным страхом трудовых коллективов была утрата оборудования, которая не позволила бы запустить производство.
