Наконец, в-четвертых, захватная стачка не несла в себе обычного для классовых конфликтов напряжения между технологической иерархией фабрики (рабочие, специалисты, линейные и цеховые руководители, администрация) и политической иерархией протеста (молчаливые симпатизанты движения, активисты, лидеры протеста). Наоборот, мобилизация коллективов, как правило, шла по естественным технологическим каналам заводской иерархии. То есть линейные и цеховые руководители, технические специалисты мобилизовывали либо примыкали к подчиненным им рабочим, после чего возглавляли создающиеся для оформления уже действующего протеста структуры вроде профсоюза или совета (СТК).
Соответственно, привычная для классовых схем фигура авторитетного рабочего, который организовал и возглавил движение в цехах, редка в рассмотренных захватных стачках (хотя и присутствует, например, на ЯМЗ). Наиболее распространенный типаж рабочего лидера в этих ситуациях – это технический специалист (ВЦБК) или цеховой руководитель, зачастую имевший опыт общественной работы в партийной или комсомольской ячейке в советское время (КЦП, ЛМЗ). В ходе протеста этот союз рабочих, специалистов и линейных/цеховых руководителей оттеснял собственника/директора, после чего замещал руководство предприятия людьми из числа лояльных себе представителей администрации. Далее завод продолжал работать или, по крайней мере, воспроизводить свою социальную инфраструктуру, а лидеры профсоюза/СТК вели политические баталии за деприватизацию предприятия уже в судах и на площадях городов.
Эта ситуация мобилизации работников постсоветских промышленных предприятий как единого социального целого, как ей и предписывает советская доктрина трудового коллектива (разделения внутри носят технологический, а не социальный характер), требует осмысления. Почему трудовые коллективы проявляют себя в момент агонии советской экономической системы и становления рыночной?
Рассуждая о способах соотнесения социальных феноменов и ухватывающей их мысли, Маркс во введении к Grundrisse сформулировал яркий афоризм: «Анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны»[606]. Это означает, что сущностные черты какого-либо явления лучше всего видны в его наиболее развитых формах, в то время как на предшествующей стадии эти черты могут затеняться иными, не относящимися к ним тенденциями и формами[607].
Непредвиденные социальные последствия функционирования экономики советского типа в виде трудовых коллективов не могли прямо проявить себя в позднем СССР, так как сосуществовали с основной и чрезвычайно тяжеловесной экономической системой – директивным центральным планом, с одной стороны, и воспроизводством партийно-государственных институтов, с другой (и, соответственно, были поздно замечены социальными исследователями). Существование трудовых коллективов проявлялось скорее как косвенное и пассивное влияние на основные экономические тенденции, о чем будет сказано ниже.
Промышленные социологи марксистского толка Майкл Буравой и Саймон Кларк, изучавшие трансформацию режимов труда и производства на российских предприятиях в ходе рыночных преобразований, сходятся в том, что сплошная приватизация и шоковая терапия не привели к существенным изменениям в отношениях найма и управления производством. В марксистских терминах это означает, что подчинение труда капиталу на старых фабриках, по крайней мере до середины нулевых годов, оставалось формальным, а не реальным. Буравой называет такую систему торговым капитализмом[608], Кларк – советской формой капитализма[609]. Главное для нас в этом тезисе – что постсоветские фабрики и заводы еще некоторое время после крушения СССР производили не капиталистическую рабочую силу, пролетариат, а советский трудовой коллектив. Что, в свою очередь, дало возможность разглядеть его в выступлениях конца 1990‑х годов.
В завершающей части главы я попытаюсь вывести трудовой коллектив из особенностей организации рабочего места в советской промышленности, ответить, к каким последствиям в экономике приводила эта новая советская социальность и почему она стала заметна только в позднем СССР. В своих рассуждениях я опираюсь как на литературу по истории советского труда и экономики, так и на собственное исследование микрополитики производства на Выборгском целлюлозно-бумажном заводе в 1982–1990 годах, проведенное на материалах заводской администрации и первичной партийной организации[610].
Что такое любой советский завод? Это машины, это склады, это люди. Производственные цеха и цеха вспомогательные. Это находящаяся на балансе поддерживаемая социальная инфраструктура – детские сады, дома творчества, иногда школы и стадионы. В небольших поселениях это элементы городской инфраструктуры – ТЭЦ, водопровод, тепло– и энергосети. Это то, что можно обозначить как материальное проявление ведомственности, создающее наряду с этим особую социальную ткань.
