Домов с отдельными квартирами до Великой Отечественной войны и первое десятилетие после строилось недостаточно, чтобы успеть за бурным ростом городского населения. В сталинский период дома строились по индивидуальным проектам, с соблюдением самых строгих санитарных норм. Но и многие послевоенные дома, часто построенные немецкими военнопленными, вынуждены были использовать как коммуналки, потому что огромное количество жилого фонда было уничтожено в самых густонаселенных территориях страны. Потому в первые послевоенные годы приходилось возводить строения, которые в народе получили названия «барак» (это калька с французского, хижина, лачуга), – быстровозводимые из местного строительного материала временные здания. Но эти «времянки», рассчитанные на 10–20 лет службы, простояли значительно дольше, настолько добротными их строили.
И если «барак» пришло к нам из французского, то «коммуналка», «общежитие», «малосемейка» – чисто русское изобретение, как «колхоз» и «спутник».
Советский Союз породил коммуналки, но существуют они до сих пор. И несмотря на постановления об их ликвидации, расселении, запрете на продажу, приватизацию комнат в коммуналках, их жильцы упорно не желают из них выселяться. Посмотрев подборку материалов в интернете на слово «коммуналка», не обнаружил практически ни одного позитивного. Но если все так ужасно, как об этом пишут разные авторы, то почему люди не хотят расставаться с ними?! Вывод напрашивается сам: все описываемые «ужасы» коммуналок – бред тех, кто никогда в них не жил.
А я жил. И от коммуналок постройки еще дореволюционной, и от послевоенных, построенных немецкими военнопленными, у меня остались только теплые воспоминания.
Для детей коммуналка часто была прекрасным местом обитания. В силу юного возраста теснота и прочие неудобства не воспринимались остро, скорее принимались как данность. Зато в одной квартире могло быть много детей, а значит, была компания для игр и друзья. Зимой и в дождливую погоду территорией для игры становился коридор или прихожая. А летом большую часть времени дети проводили во дворе.
Юрий Визбор написал песню «Сретенский двор», где вспоминал об атмосфере былых времен, когда в лужах пускали бумажные кораблики «с парусами в косую линейку»:
В коммуналках дети забавлялись по-разному, хотя игр было немного. Те, кто помладше, играли в «секреты» и в прятки, причем в «секреты» (поиски спрятанного предмета, камешка, яркой бумажки) старались звать только своих, создавая таким образом не столько команду, сколько своеобразное братство, обладавшее «тайной», доступной только своим.
«„Секрет“ не превращался в индивидуальный сувенир, он служил коллективным талисманом, скреплявшим навеки (или, по крайней мере, на один дождливый осенний сезон) узы настоящей дружбы. Игра в „секреты“ не была индивидуалистической – скорее наоборот. В ответ на коллективность, утвержденную сверху, создавалось секретное общество друзей и подруг, и это начиналось с детства…» (
– Я родилась в победоносном 1945 году. Детство мое прошло в Нагатино. Бабушке и деду – служащим речного флота – еще в довоенное время выделили комнату в деревянном бараке неподалеку от Южного речного порта. Они приехали в Москву из села Ерахтур Касимовского района – там родились, там и обвенчались (Касимов – город в Рязанской области, расположенный на Оке).
Жили мы в двухэтажном деревянном доме на три подъезда. На каждом этаже – по две квартиры, то есть квартир всего было двенадцать.
Наша трехкомнатная квартира располагалась на первом этаже. Помимо жилых помещений, в ней имелись: небольшая кухня; холодный чулан, где хранились ведра, тряпки и некоторые заготовки на зиму; большая прихожая, в которой, собственно, дети и играли все вместе в зимние месяцы – летом нас, ребятню, невозможно было загнать домой.
Мы вшестером занимали 19-метровую комнату, мы – это бабушка, две моих тетки, дядя Николай, мама и я; дедушка умер до моего рождения.
В соседней комнате площадью 14 квадратных метров проживала семья из четырех человек – я помню бабушку, ее дочь средних лет и двоих внуков-подростков.
