«Мне было поручено нарисовать и расклеить афиши. На четвертушке тетрадного листа я писал печатными буквами: ”Такого-то числа в 5 часов дня, в помещении ресторана “Гранд-отеля” писатель граф Алексей Ник. Толстой прочтет свою новую пьесу “Любовь – книга золотая”. Вход – столько-то пиастров”. Отчим очень рассердился, увидев мои маленькие афишки, похожие на объявления о сдаче комнаты или о продаже какого-либо имущества. Он разорвал мои бумажки и сам написал несколько афиш акварельными красками на больших листах бумаги. Потом я расклеивал эти афиши: на дверях “Гранд-отеля”, на пристани, в кофейне, в “семинарии” и в других местах.
Настал долгожданный день. В ресторане “Гранд-отеля” вокруг столика было расставлено несколько рядов стульев. Я ходил по террасе, звоня колокольчиком, и продавал билеты: перенумерованные листки блокнотика. Много билетов купили Цетлины. Еще несколько человек. Никто из военных чинов из “семинарии” не пожаловал. Собралось в общей сложности человек пятнадцать. Отчим, как всегда, читал блестяще. Какие-то иностранцы, проживавшие в “Гранд-отеле”, проходя мимо, с любопытством заглядывали в стеклянную дверь ресторана. Кто-то из жильцов гостиницы пил чай в другом углу ресторана, не обращая никакого внимания на отчима и на группку людей, его слушающих. Было собрано ничтожное количество денег».
Фиаско произошло по понятной причине. Основная часть населения острова Халки – военные, люди далекие от литературы. К тому же денег у них было очень мало, и заняты они были, в основном, выяснением отношений между собой. Это выяснение, бывало, заканчивалось трагически. Один такой случай описан А. Н. Толстым в рассказе «На острове Халки». Повествование начинается с обычной для острова картины: в кофейне, расположенной рядом с парикмахерской, курит кальян военный.
«Подполковник Изюмов, – пишет А. Н. Толстой, – сидел у окна, всасывая янтарь кальяна, и сквозь засиженные мухами стекла глядел на улицу. Дым вливался в грудь легким дурманом. По доскам стола, в чашке с кофейной гущей ползали мухи. В глубине кофейни, на клеенчатой лавке похрапывал жирный грек. Улица за пыльным окном была залита полдневным солнцем. На старых плитах мостовой валялись отбросы овощей, рыбьи кишки. Спали собаки. На перекрестке, откинувшись к стенке, дремал с разинутым ртом чистильщик сапог у медного ящика, блестевшего нестерпимо. Наискосок, за окном, тоже пыльным и засиженным мухами, чахоточный цирюльник стриг волосы медно-красному толстяку, – и всё лицо его, шея и простыня были засыпаны остриженными волосами. Надо было совсем уже сойти с ума от скуки, чтобы в такой зной пойти стричься».
И вдруг:
