«Одним из козырей, чем большевики щеголяют перед Европой, – это процветание искусства в советской России. <…>
И вот советское правительство объявляет, что искусство свободно, что за искусством оно признает всё его могучее влияние на жизнь и культуру, и уничтожает материальную зависимость между творцом и потребителем, но… Вот тут-то, в сущности, и начинается большевизм… С этого “но”! В этих “но” весь их перец, всё – сверхчеловечество. Большевики не пытаются создать новое, сотворить идею жизни. Они поступают проще (и их поклонникам это кажется откровением) – они берут готовую идею и прибавляют к ней свое “но”. Получается грандиозно, оригинально и, главное, кроваво. Да здравствует всеобщая справедливость! Но семьи тех, кто сражается против большевиков, – старики, жены, дети, должны быть казнены, а те, кто не желает работать с советским правительством, – уничтожены голодом.
Да здравствует самоопределение народов! Но донских казаков мы вырежем. Малороссов, Литву, Финнов, Эстов, Поляков, всю Сибирь, Армян, Грузин и пр., и пр. вырезать, потому что они самоопределяются, не признавая власти советов.
Это “но” – роковое и необычайно характерное. Большевики не знают созидательного “да”, или сокрушающего и в своем сокрушении творческого “нет” первой французской революции. У них чисто иезуитское, инквизиторское уклонение – “но”, сумасшедшая поправка. <…>
Словом, искусству дан декрет – быть, хотя и свободным, но определенным, тем, а не иным».
Статья «Торжествующее искусство» была дорога писателю, и он перепечатал ее в коллективном сборнике «Скорбь земли родной» (Нью-Йорк, 1920). В эту книгу также вошли произведения: «Европа в опасности» Л. Н. Андреева, «Ленин и Илиодор» Е. Н. Чирикова, «Памятная книжка» А. И. Куприна, «Из “Великого дурмана”» И. А. Бунина, «Господа французы» А. А. Яблоновского. В это время И. А. Бунин еще находился в России. Осенью 1919 года А. Н. Толстой написал ему:
