«Лето, как настоящие шуаны, провели в Вандее, в Олонецких песках.
Так окрестил Sables d’Ologne, чудесную приморскую деревушку на берегу Атлантического океана, всё тот же Алексей Николаевич.
С Толстым были дети, старший Фефа, сын Натальи Васильевны от первого брака ее с петербургским криминалистом Волькенштейном, и младший Никита, белокурый, белокожий, четырехлетний крохотун с великолепными темными глазами, которого называли Шарманкин.
На что он неизменно и обиженно-дерзко отвечал:
– Я не Шарманкин, я граф Толстой!
Это ему, Никите, трогательно писала из Москвы бабушка Крандиевская, автор когда-то популярной в России повести “То было раннею весной”:
“Здравствуй, сокол мой прекрасный! Здравствуй, принц далеких стран!”
На открытке, отправленной в Хлебный переулок, в Москву, крупным четким почерком самого Толстого был дан следующий ответ:
“Дорогая бабуля, срочно сообщаю вам, что мои дети такие же безграмотные болваны, как и их многочисленные отцы.
По этой причине нещадно бью их тяжелыми предметами, а еще кланяюсь деду Василию Афанасьевичу[29], прабабушке их Поварской и всем трем переулкам – Хлебному, Скатертному и Столовому”.
– Всё это было придумано для увеселения публики, – Алёша обожает валять дурака! – снисходительно объясняла Наталия Васильевна.
И на самом деле Никиту Толстой просто обожал, но внешне никак этого не проявлял и не высказывал.
А всяких нежностей и прозвищ, ласкательных и уменьшительных, и совсем терпеть не мог.
И чтоб лишний раз подразнить жену, не упускал случая, чтоб с напускной торжественностью не сказать:
– А вот к Фефе я отношусь с большим уважением. И хотя он, черт, шепелявит, как Волькенштейн, – кстати сказать, Волькенштейн славился своей отличной петербургской дикцией, – но я твердо знаю, что из него выйдет гениальный архитектор и что он мне поставит гробницу Фараона, с высоты которой я буду плевать на всех!..
Вздыхали, писали письма в Россию, катались на лодке и часто ездили верхом на унылых прокатных клячах под предводительством стройного красавца, Henri Dumay…
Толстой то и дело менял ментоловые компрессы и продолжал писать “Хождение по мукам”.
По поводу компрессов у него была тоже своя теория.
– Шиллер писал Орлеанскую деву, держа ноги в ледяной воде и попивая крепкий черный кофе. Всё это чепуха и обман публики. Я верю только в ментол, или по-нашему – мяту, потому что мята холодит мозги… у кого они есть. И освежает.
Есть еще другой способ, но утомительный:
Грызть карандаши Фабера до самого грифеля.
Огрызки выплевывать, а грифель глотать.
Потому что грифель действует на молекулы и на серое вещество.
А без серого вещества – ни романсов, ни авансов!.. Поняли?!
И вдруг без всякой связи с предыдущим зычным голосом затягивал:
После чего – компресс на голову, и уходил писать».
