«Ночью прочитал рукопись – и вот сейчас, за несколько часов до отхода моего поезда, спешу набросать Вам несколько моих критических замечаний, крайне необходимых. Дело в том – мы ведь говорили с Вами на эту тему – отношение наше к роману “Хождение по мукам” – весьма серьезное. Такой большой художник, как Вы, вызывает к себе и отношение соответственное. В романе не должно быть (по нашему мнению) ничего такого, что неправильно освещало бы крупнейшие события, что бросало бы неверный свет. Нельзя, конечно, требовать (и мы не требуем), чтобы Алексей Толстой, которого мы хорошо знаем и высоко ценим, – чтобы Алексей Толстой рисовал события не такими, какими они ему кажутся. Но мы хотели бы, чтобы воспроизведение событий не противоречило нашим представлениям (объективным) об историческом недавнем прошлом, чтобы роман не бросал на события свет, враждебный революции, и т. п. В первых главах есть на этот счет сомнительные места. Я о них говорю в прилагаемых замечаниях с указанием страниц.
Вы рисуете революцию, находясь пока в том стане, против которого революция обратила свое острие. Такая позиция может быть даже очень полезной в том смысле, что, кроме Вас, вряд ли кто сумеет, да и сможет с яркостью и знанием дела закрепить навсегда всё, что происходило в этом стане. Но вместе с этой положительной стороной такая позиция чревата опасностями: если вообще революция будет изображаться под углом зрения людей, пострадавших от революции. Эта точка зрения Вам, разумеется, не свойственна. Наши неоднократные беседы меня в этом убедили. Но в первых главах для читателя многое будет и неясно, и сомнительно. Односторонний отбор событий, положительные характеристики одних, сплошь отрицательные – других, характеристика революции только сценами насилий, темноты, звериной жестокости и т. п., неравномерное распределение света и тени – именно в таком материале, как революционный, имеют колоссальное значение. Мне кажется, что с этой стороны в первых двух главах не всё обстоит благополучно. Роман будет печататься в дни, когда исполняется десятилетие Октябрьской революции. Теперь ведь даже у самых ярых врагов ее нет никаких сомнений в том, что это была революция, а не один лишь “бунт, бессмысленный и беспощадный”. Был, разумеется, и бунт, но ведь не этот бунт был ее организующей силой. А это значит, мне кажется, что, кроме бунта, существовала организующая сила, подлинно революционная, спасительная, прогрессивная, от успехов которой и зависело будущее страны и народа. Этот перегиб в сторону широких картин бунтовского разлива, при полном почти отсутствии организующей силы, – очень опасен. Эти мои опасения, разумеется, преждевременны. Я представляю, что для Вас они не существуют. Но говорю о них потому, что так пришлось. В дальнейшем изложении, разумеется, многое неясное в первых главах, сделается ясным. Но и в первых главах не должно быть ничего, что казалось бы двусмысленным или ошибочным. Потому-то я и пишу Вам это письмо – надеясь, что Вы на меня не рассердитесь. Так как печатать мы начнем с июльской книги, то у Вас есть время еще поработать над рукописью. Я присланную оставляю у себя, но, если Вы хотите, могу Вам ее послать. Мне очень хотелось бы, чтобы Вы ответили мне по возможности не откладывая – кажутся ли Вам мои замечания основательными или нет? Рукопись я Скворцову-Степанову не давал, хотя он интересуется романом весьма. Дам после того, как Вы либо посчитаетесь с моими замечаниями, либо отвергнете».
