Начался суд. Я также вошел в залу. Алексей Николаевич солидно занял председательское место. Не помню подробностей, но суть дела верно схватил Толстой, упомянув о нем на бульваре: на почве “одолжения взаймы” и забывчивости в смысле “отдачи” кто-то кого-то оскорбил – не то Мандельштам писателя Б., не то писатель Б. дал пощечину Мандельштаму… Точно припомнить не могу… Но эту-то историю все тогда знали! <…>
Стали все вдруг замечать, что во время самых иступленных и страстных обвинений друг друга председательствующий стал клевать носом. После обеда, художественных рассказов, блестящих определений Толстой явно жаждал отдыха. <…>
Начались перешептывания и даже какие-то “хи-хики”!
Как потом утверждали многие… в том числе и Осип Мандельштам, что на суд Толстой пришел пьяным… Нет, он не был пьян… <…>
Среди разбирательства дела Мандельштам воскликнул:
– Я вообще считаю, что всё превратилось в какой-то анекдот, когда председательствующий позволяет себе спать во время разбирательства, касающегося чести писателя.
– Что вы, что вы, Осип Эмильевич! Успокойтесь, – вступились за честь Толстого его товарищи судьи!
Толстой встрепенулся и, взяв слово, предложил кончить дело полюбовно и позабыть о случившемся».
Несколько иначе события этого дня, 13 сентября 1932 года, описал пасынок А. Н. Толстого Ф. Ф. Волькенштейн:
