«В мае 1934 года Мандельштам с женою опять посетили Ленинград…
В назначенный час я приближалась к цели, как внезапно дверь издательства распахнулась, и чуть не сбив меня с ног, выбежал Мандельштам. Он промчался мимо; за ним Над. Як. Через секунду они скрылись из виду. Несколько опомнившись от удивления, я вошла в издательство и оторопела вконец. То, что я увидела, – напоминало последнюю сцену “Ревизора” по неисправленному замыслу Гоголя. Среди комнаты высилась мощная фигура А. Н. Толстого; он стоял, расставив руки и слегка приоткрыв рот; неописуемое изумление выражалось во всем его существе. Вглубине за своим столом застыл С. М. Алянский с видом человека, пораженного громом. К нему обратился всем своим корпусом Гриша Сорокин, как будто хотел выскочить из-за стола, и замер, не докончив движения, с губами, сложенными, чтобы присвистнуть. За ним – Стенич – как повторение принца Гамлета в момент встречи с тенью отца. И еще несколько писателей в различной степени и в разных формах изумления были расставлены по комнате. Общее молчание, неподвижность, общее выражение беспримерного удивления, – всё это действовало гипнотически. Прошло несколько полных секунд, пока я собралась с духом, чтобы спросить: “Что случилось?”
Ответила З<оя> А<лександровна> Н<икитина>, которая раньше всех вышла из оцепенения:
– Мандельштам ударил по лицу Алексея Николаевича.
– Да что вы! Чем же он это объяснил? – спросила я (сознаюсь, не слишком находчиво).
Но уже со всех сторон послышались голоса: товарищи понемногу приходили в себя. Первым овладел собою Стенич. Он рассказал, что Мандельштам, увидев Толстого, пошел к нему с протянутой рукой; намерения его были так неясны, что Толстой даже не отстранился. Мандельштам, дотянувшись до него, шлепнул слегка, будто потрепал по щеке, и произнес в своей патетической манере: “Я наказал палача, выдавшего ордер на избиение моей жены”».
А вот как описал произошедшее Ф. Ф. Волькенштейн:
