«Пили водку маленькими стопками, закусывая миногой в горчичном соусе и маринованными грибками. И Толстой, и Радин, и Мишка (Разумовский. –
– Мишка, хочешь я тебе дам сто рублей?
Мишка что-то мямлил.
– На, держи! – кричал отчим, протягивая Мишке через стол сторублевую бумажку.
В эту минуту он взглянул на стенные часы в черной рамке, висевшие над дверью, и обомлел. Было четверть восьмого.
– Ба! – Воскликнул он, ударив себя ладонью по лбу. – Сегодня в семь часов назначен товарищеский суд над Осипом Мандельштамом. Я – председатель суда.
– Суд не над Осипом Мандельштамом, а суд по иску Осипа Мандельштама, – поправила мама.
– Это всё равно. Бежим скорее. Мы еще не слишком опоздали… Заседание товарищеского суда должно было происходить в помещении столовой в Доме Герцена…
Дом Герцена находился в густом саду, отделявшем его от Тверского бульвара. В летние теплые вечера в саду расставлялись столики, зажигались разноцветные лампочки. Здесь можно было попивать пиво или есть мороженое, рассматривая проходящих по бульвару.
Сейчас здесь было совсем темно. Лишь в первом этаже светились окна столовой. Нам навстречу выбежал молодой человек, поздоровался, помог раздеться, а затем, взяв отчима под локоток, повел его через зал и через сцену в какую-то заднюю комнату. Там в течение десяти-пятнадцати минут Толстого инструктировали, как надо вести процесс: проявить снисхождение к молодому национальному поэту, только начинающему печататься, к тому же члену партии.
Все столы в столовой (небольшой зал со сценой) были сдвинуты в угол, а стулья – расставлены перед сценой, как в театре. Мы с мамой сели в одном из первых рядов. В зале было много народу: вставали, садились, собирались группками и тихо беседовали. На нас с мамой смотрели с опаской. Все устали от полуторачасового ожидания. Наконец, зазвонил колокольчик. Все сели.
– Суд идет!
Все встали. Толстой с папкой под мышкой поднялся на сцену и сел на приготовленное для него место. Воцарилась тишина. Толстой открыл заседание. Проведя ладонью по лицу, как бы снимая паутину (такой знакомый, его всегдашний жест!), он сказал:
– Мы будем судить диалектицки.
Все переглянулись. Раздался тихий ропот. Никто не понял, и сам председатель не знал, что это значит. Начались вопросы, речи, суд протекал, как ему положено. Истец, Мандельштам, нервно ходил по сцене. Обвиняемый, развалясь на стуле, молчал и рассматривал публику. На его лице не было ни тени волнения. Казалось, что на сцене протекает никому не нужная процедура. Мандельштам произнес темпераментную речь. Обвиняемый молчал как истукан. Всё выглядело так, как будто судили именно Мандельштама, а не молодого начинающего поэта.
После выступления всех, кому это было положено, суд удалился на совещание. Довольно быстро Толстой вернулся и объявил решение суда: суд вменил в обязанность молодому поэту вернуть Осипу Мандельштаму взятые у него сорок рублей. Поэт был не удовлетворён таким решением и требовал иной формулировки: вернуть сорок рублей, когда это будет возможно. Суд, кажется, принял эту поправку.
Народ в зале не расходился. Все были возмущены. Ожидали, что суд призовет к порядку распоясавшегося молодого поэта. Зал бурлил. Раздавались возгласы: “Безобразие!”, “Позор!” Не стоило созывать заседание суда, чтобы вынести постановление, что, мол, надо отдавать взятые взаймы деньги.
Щупленький Мандельштам вскочил на стол и, потрясая маленьким кулачком, кричал, что это не “товарищеский суд”, что он этого так не оставит, что Толстой ему за это еще ответит… Отчим, мама и я сочли разумным ретироваться».
