«Среди литераторов, находящихся в настоящее время в Москве, распространяется сплетня, будто Фадеев “самовольно” оставил Москву, чуть ли не бросив писателей на произвол судьбы.
Ввиду того, что эту сплетню находят нужным поддерживать некоторые видные люди, довожу до сведения ЦК следующее:
Днем 15 октября я получил из секретариата товарища Лозовского (руководившего Информбюро. –
Эту же директиву от имени т. Щербакова мне передали работники Информбюро – т.т. Афиногенов, Гурский и Петров.
Я не мог выехать с Информбюро, так как не все писатели по списку, составленному в Управлении агитации и пропаганды ЦК, были мною погружены в эшелон, и я дал персональное обязательство т. Микояну и т. Швернику выехать только после того, как получу указание комиссии по эвакуации через т. Косыгина.
Мне от имени т. Щербакова разрешено было остаться насколько необходимо.
Я выехал под утро 16 октября после того, как отправил всех писателей, которые мне были поручены, и получил указание выехать от комиссии по эвакуации через т. Косыгина.
2. Я имел персональную директиву от ЦК (т. Александров) и комиссии по эвакуации (т. Шверник, т. Микоян, т. Косыгин) вывезти писателей, имеющих какую-либо литературную ценность – вывезти под личную ответственность.
Список этих писателей был составлен т. Еголиным (работник ЦК) совместно со мной и утвержден т. Александровым. Он был достаточно широк – 120 человек, а вместе с членами семей некоторых из них – около 200 человек (учтите, что свыше 200 активных московских писателей находятся на фронтах, не менее 100 самостоятельно уехало в тыл за время войны и 700 с лишним членов писательских семей эвакуированы в начале войны).
Все писатели и их семьи не только по этому списку, а со значительным превышением (271 человек) были лично мною посажены в поезд и отправлены из Москвы 14 и 15 октября (за исключением: Лебедева-Кумача, – он еще 14 октября привез на вокзал два пикапа вещей, не мог их погрузить в течение двух суток и психически помешался, – Бахметьева, Сейфулиной, Мариэтты Шагинян и Анатолия Виноградова – по их личной вине). Они, кроме А. Виноградова, выехали в ближайшие дни. <…>
3. Перед отъездом мною были даны необходимые распоряжения моему заместителю (т. Кирпотину), секретарю “Литгазеты” (т. Горелику) и заместителю моему по иностранной комиссии (т. Аплетину). Секретарь парторганизации т. Хвалебнова, уезжавшая с мужем с разрешения Краснопресненского райкома, дала при мне необходимые распоряжения своему заместителю (т. Хмара) и зав. секретной частью Союза т. Болихову.
Кирпотин моих распоряжений не выполнил и уехал один, не заглянув в Союз. Это, конечно, усугубило панические настроения оставшихся. Остальные работники свои обязанности выполнили.
4. Перед отъездом Информбюро из Москвы т. Гурский передал мне от имени т. Щербакова указание – создать работающие группы писателей в гг. Свердловске, Казани и Куйбышеве.
В Куйбышеве такая группа создана при Информбюро (человек 15). В Казани и Чистополе (120 человек) и в Свердловске (30 человек). Остальные писатели с семьями (в большинстве старики, больные и пожилые, но в известной части и перетрусившие “работоспособные” переехали в Ташкент, Алма-Ату и города Сибири). <…>
5. Работа среди писателей (в течение 15 лет) создала мне известное число литературных противников. Как ни мелко в такое время, но именно они пытаются выдать меня сейчас за “паникера”.
Это обстоятельство вынуждает меня сказать несколько слов о себе.
Я вступил в партию в период колчаковского подполья. 2 ½ года был участником гражданкой войны (от рядового бойца и политрука пулеметной команды до комиссара бригады), участвовал в штурме Кронштадта в 1921 г. и дважды был ранен.
Я делал немало ошибок, промахов и проступков. Но на всех самых трудных этапах революции, включая и современный, я не был просто “поддерживающим” и “присоединившимся”, а был и остался активным бойцом за дело Ленина и Сталина. Изображать меня паникером – это глупость и пошлость.
Как и многие большевики, я с большой радостью остался бы в Москве для защиты ее, и как у многих большевиков, все мои помыслы и желания направлены к фронту.
Если бы мне разрешили выехать на фронт в качестве корреспондента или политработника, я смог бы принести пользы не меньше других фронтовых литераторов».
