Журнал «Огонек» в 1927 году так описывал ситуацию с жильем в столице: «Почти миллион человек ежегодно приезжает в Москву. Это и оседающие на постоянное жительство, и прибывающие на короткое время… По Рязанке маленькими артелями приезжает много крестьян – на работу. У многих припасены адреса от ранее побывавших в Москве земляков. Они с настойчивостью идут по указанному адресу к какой-нибудь затекшей бабе, и она после долгих охов и расспросов сгружает их, как мелкий скот, в сырой угол своей единственной комнаты… Обычно из прибывшего поезда первыми выскакивают поджарые, небритые люди с саквояжами и стремительно несутся к выходу – это коммивояжеры, мелкие дельцы, периодически посещающие Москву. Больше всего их прибывает по Курской и Брянской дорогам. Они бегут в ближайшие гостиницы, чтобы, заняв дешевый номер, скорее пойти по делам. Медленней движутся люди с нерешительными, пытливыми глазами, плохо одетые, с жидким багажом. Они долго рассматривают вокзал, не решаясь выйти на улицу, и записанные у них адреса. Это чающие найти счастье в Москве. У них, в далеких маленьких городах, создается нередко восторженное понятие о Москве, что это центр необычной, блестящей жизни. Среди них – люди свободных профессий, счетоводы, бывшие чиновники, зубные врачи, прогоревшие бакалейщики, девицы, мечтающие о киностудиях… Из задних вагонов шумной толпой идет молодежь с рахитичными узелками. Это студенты, приехавшие покорять столицу».
Приехавшие могли рассчитывать на то, чтобы снять «угол», койку, если сильно повезет – комнату. В СССР это обычно разрешалось, но ответственным квартиросъемщикам полагалось регистрировать жильцов как временно проживающих. Студенты, поступившие в вуз, селились в общежитие. Значимость квартирного вопроса была такова, что конкурс для нуждавшихся в жилье абитуриентов порой был выше, чем для тех, кто указывал в документах, что ему или ей есть где жить. Получить квартиру можно было далеко не сразу, но зато каким это было счастьем!
Слово «дача» появилось в русском языке задолго до СССР, на заре Российской империи. Петр I давал (отсюда и «дача») своим соратникам и чиновникам земельные наделы в окрестностях новой столицы, Санкт-Петербурга. С обязательным условием: участок окультурить и возвести на нем дом установленного образца. Спустя более чем два века Советское государство, выдавая гражданам дачные участки, ставило точно такие же условия.
Дореволюционная дача
В XIX веке дача была привилегией богатых и знатных. Недаром именно «на даче» устраивала пышные летние празднества Татьяна Юрьевна из «Горя от ума», о чем с таким восторгом Молчалин рассказывал Чацкому. Но к концу позапрошлого века и средний класс из больших городов начал массово проводить лето в сельской местности, что породило настоящий дачный бум. Для крестьян, сдававших дома и отдельные комнаты горожанам, продававших им молоко и другие продукты, это становилось основным источником дохода, позволявшего прожить зимой. Строились и новые поселки уже целенаправленно для использования в качестве дач, там были необходимые удобства и инфраструктура.
После революции многие дачи были заброшены, превратились в пристанище для бродяг и прочих маргинальных элементов. Алексей Николаевич Толстой в романе «Гиперболоид инженера Гарина», действие которого (по первоначальной авторской задумке) начиналось в 1924 году, упоминал заброшенные дачи рядом с Ленинградом и подробно описывал одну из них: «Дача в чахлом березовом леску казалась необитаемой, – крыльцо сгнило, окна заколочены досками поверх ставен. В мезонине выбиты стекла, углы дома под остатками водосточных труб поросли мохом, под подоконниками росла лебеда…»
Но по мере того, как жизнь в СССР становилась упорядоченной, дачная тема вновь обретала актуальность. Прежде всего, возможность получить от государства дачу стала привилегией новой советской номенклатуры, военных высокого ранга, деятелей искусства. И даже среди привилегированных персон дач, тем более комфортабельных, хватало не всем.
Кузьма Петров-Водкин. Весна
Достаточно вспомнить сцену из романа «Мастер и Маргарита»:
«– А сейчас хорошо на Клязьме, – подзудила присутствующих Штурман Жорж, зная, что дачный литераторский поселок Перелыгино на Клязьме – общее больное место. – Теперь уж соловьи, наверно, поют. Мне всегда как-то лучше работается за городом, в особенности весной.
– Третий год вношу денежки, чтобы больную базедовой болезнью жену отправить в этот рай, да что-то ничего в волнах не видно, – ядовито и горько сказал новеллист Иероним Поприхин. <…>
– Не надо, товарищи, завидовать. Дач всего двадцать две, и строится еще только семь, а нас в МАССОЛИТе три тысячи.
– Три тысячи сто одиннадцать человек, – вставил кто-то из угла.
– Ну вот видите, – проговорила Штурман, – что же делать? Естественно, что дачи получили наиболее талантливые из нас…
– Генералы! – напрямик врезался в склоку Глухарев-сценарист.
Бескудников, искусственно зевнув, вышел из комнаты.
– Один в пяти комнатах в Перелыгине, – вслед ему сказал Глухарев.
