Публика реагировала живо, с благосклонной улыбкой – никто не хотел выглядеть туполобым ортодоксом, не принимающим смелых и озорных веяний живого искусства. Сочувственно настроенные к художнику кураторы в таких случаях уклончиво говорят о «дерзком художественном эксперименте», то есть используют определение, деликатно маскирующее полный и безусловный провал. Но… Нет, нет, нет – провалом это не было. Ни в коем случае. Сорвавшееся с языка – неправда. Принято считать, что первая ложь рождается от нежелания обидеть другого. Эта ложь иного сорта – та, что для красного словца. Да, картины Василька не одаривали меня завораживающим сиянием, как работы Огаркова. Ну и что? Всё равно провалом это не было. Как не было и прорывом. А было чем? Вот этим самым: «человек и нечто». Встреча с тем, что не имеет имени и упирает вас носом в угол. Впрочем, это не судебный вердикт, а личное мнение – ведь известно: где суд, там и неправда.
Возможно, какое-то похожее соображение, но уже вслух и о стихах мрачного Алёши, высказал только что и Гай Разломов. Они – Гонтарев и Разломов – стояли у окна, и Алёша задиристо наскакивал на опрятного, приземистого, овеянного ароматом сладкого парфюма толстячка, как часто делают обиженные молодые люди (впрочем, что касается Гонтарева, то он мог сердиться и наскакивать безо всякого повода). Разломов был невозмутим, считая, видимо, себя надёжно защищённым бронёй седин – как бы ни дерзок был джигит, перед почтенным аксакалом закон гор велит ему смирять пыл. Разговор их шёл о новой книге писателя, которая, с огарковским портретом на спинке обложки, недавно появилась в продаже всё в той же серии «Шедевры современной прозы». Роман назывался «Скромный и жадный».
– О чём ваша книга? – с хмурой серьёзностью вопрошал Алёша.
– О том, – не сморгнув, отвечал Разломов, – что нельзя есть сладкое перед обедом, а в трамвае надо уступать место старшим. Это очень оригинальная и чрезвычайно полезная книга. Нет ничего интереснее талантливого описания жизни, которой кто-то живёт.
– Не болтайте глупостями. О чём ваш роман?
– Нелепый вопрос. Для этого я должен прочитать его вам целиком – так выйдет короче, потому что я долго вычёркивал из него всё лишнее.
– Тогда спрошу иначе, – упрямо петушился поэт, – зачем вы пишете? Вам что – кажется, будто ангелы берут под опеку каждое ваше нащёлканное на экране слово? И так – страницу за страницей, том за томом – сдают на хранение в архив вечности? Не надо… не надо обольщаться. Зайдите в какую-нибудь тихую библиотеку, там, в лучшем случае, на полях своей книги вы найдёте обидные пометки. Что-нибудь о самовлюблённости автора, пустоте его мыслей и убогости знаний.
– А в худшем? – Благородная сдержанность, почитавшаяся в Древнем Риме за добродетель, недурно сопрягалась с именем автора «Скромного и жадного». – Даже представить страшно.
– А в худшем – она окажется вовсе непрочитанной. Не говорю уже о том, чт
– Вы правы. – Разломов был миролюбив и снисходителен. – Проблема современной литературы – не в писателе. Проблема в читателе. Умный, вдумчивый читатель всегда был где-то рядом, и мы к этому привыкли. И вдруг он пропал. Пропал в одночасье. А без читателя, знаете ли, нет литературы. Точно так же, как без зрителя нет живописи. Для искусства нужны как минимум двое – не устаю это повторять. Вообще, литература и живопись на удивление сродственны друг другу. Вы не находите? У них схожи и проблемы, и секреты мастерства. Если сравнивать литературу с живописью… Взять стиль. Ведь стиль – это не ужимки, мазок, метафора и другие фокусы, а способ мыслить. В нашем случае – художественно мыслить. Или возьмём проблему рассказчика. Тут тоже много общего – ведь повествующее лицо в литературе равносильно источнику света в картине. В буквальном смысле. Однако… – Разломов всем видом изобразил недоумение. – Однако при этом, несмотря на общее, что есть между этими искусствами, пишущий литературу художник или, наоборот, пишущий живопись литератор – печальная картина. И тот и другой напоминают фехтовальщика, который, вместо привычной правой, скверно фехтует левой. Видно, как он страдает, лишённый возможности пользоваться свойственным ему способом выражения – ясным и убедительным. Здесь победы не будет. Согласны?
– Надо обмозговать. – Кажется, Алёша понял, что Разломов ему не по зубам.
– Хотите быть критиком? Тогда вам следует усвоить, что критику надлежит быть остроумным – и хорошо понимать, где кончается область его компетенции. В противном случае он сам становится посмешищем.
Я мигрировал от спорщиков к другой компании – две парочки: Красоткин с Мариной и Василёк с Миленой. Кажется, Емеля рассказывал о новом провозвестнике конца времён, приславшем на суд издательства своё пророчество.
