– Нет, – Катя качнула головой из стороны в сторону, – за меня он не станет сражаться. Он, в сущности, неплохой муж, надёжный, но… Его кумир – деньги; вот за них он будет стоять насмерть. За них он умрёт, но не отдаст. Хотя при случае и на храм пожертвует, и в фонд какой-нибудь во славу детства и здоровья… И даже не обязательно под фанфары – может тихо, без помпы. Надо ведь и о спасении души подумать. На всякий случай – мало ли… А в остальном он такой же, как все, – человек. Всего лишь человек. Хвастун, кобель (несмотря на свои пятьдесят семь), плут и мещанин с претензией на благородство. Но – богатый плут. И очень богатый мещанин, который может позволить себе любые мещанские фантазии о благородстве. – Секунду Катя подумала. – Кроме дуэли, разумеется.
– А как у тебя с диабетом?
– Откуда знаешь?
– Слыхал когда-то от Емели.
– Заснул, должно быть, – предположила Катя. – Давно вестей не подаёт. Я уже почти забыла…
– Скажи, как называется то чувство, которое ты испытываешь к своему… ну, который всё вот это? Всего лишь человек и богатый плут. – Я не мог оторвать глаз от изгиба её шеи. – Всё-таки муж…
– Не знаю. Наверное, никак. Или что-то хладнокровное… Если бы я его любила, я бы ничего этого в нём не видела. Он был бы совершенством. Мужчиной без недостатков.
– Как я?
– Как ты. А я вижу: есть недостатки. Вижу ходы, которые оставил червь. И всё остальное к этому уже плюсуется. Вот скажи: у тебя есть триммер для носа и ушей?
Ничего подобного у меня не было – даже не слышал о таком.
– А у него – есть. Это такая насадка на бритву. Их три. Три насадки: одна, чтобы щёки и подбородок полировать, другая для подравнивания усиков, а есть ещё для ликвидации шерсти в ушах и в носу. Представляешь? В общем, – подвела итог Катя, – не стоит ждать от него невозможного. Как говорится, от лося – лосята, от свиньи – поросята. Без всякого предубеждения против последних.
– Жаль, – вздохнул я, держа в руках Катину ладонь и чувствуя её прохладу.
– Чего тебе жаль?
– Жаль, что не будет ни Троянской войны, ни дуэли. Ведь смерть – такое же чудо, как и жизнь. Даже если нам больно. – Её ладонь в моей руке дрогнула. – Другое дело, если ты жизнь свою не принимаешь как чудо, – тогда рассчитывать, что чудом станет смерть, конечно, не приходится.
– Эй-эй! – Катя прикоснулась пальцем к моим губам. – Нам жить ещё долго и счастливо. А если и умирать, то в один день – так, чтобы своим поцелуем принять друг у друга последний вздох. Сам же сказал.
Мы сидели на кухне с чашками утреннего кофе. За окном супилось небо; стёкла были испещрены мелкими каплями – безжизненными, такими, которые не наливаются и не струятся; деревья во дворе понуро теряли листья. Мир не спеша увядал, но я всё равно был счастлив. Был счастлив – и знал это. Знал, что такое райское чувство, наверное, я не испытаю уже никогда. Считается, что такова вершина мудрости: мол, всё проходит, мол, и это пройдёт. Если рассудить строго, то ничего хорошего в этом знании нет: как можно чувствовать себя счастливым, если понимаешь, что время, отпущенное тебе на блаженство, когда-нибудь закончится? И не просто когда-нибудь, а – скоро; у людей всё скоро. Год, три или даже десять – смешной срок. Моргнул, а тут и сказке конец, приплыли. Но всё равно я был счастлив.
Да, не сказал: Гладышева мы с Красоткиным в разработку, разумеется, не взяли. Что бы ни говорил Емеля, ясно же – не наш калибр.
И ещё. После разговора в «Ямских банях» меня не оставляла мысль, что с орденом тайного милосердия, в делах которого мы, казалось бы, выступаем как субъекты, всё может быть куда сложнее, чем представляется на первый взгляд. Нам видится, что мы, как секретные режиссёры чьей-то удачи, скрыты за кулисами, – а между тем мы точно так же сами можем стать предметом или всего лишь инструментом чьего-то незримого благодеяния. И те, кто в этом качестве используют нас, – господа совсем иных возможностей. Чтобы увидеть всё так, как оно (возможно) есть, надо всего лишь особым образом настроить оптику. Не скажу про Емелю с Мариной – осведомлён недостаточно, пусть сам Красоткин тут подкрутит фокус… Но если взять нас с Катей, то здесь невольно возникает подозрение: а что, если через меня и Катю кто-то из тех, кто на подобное способен, просто помогает Гладышеву трудностями? Исправляет его кривую жизнь? Что, если только для этого мы с ней и повстречались, а потом расстались, а потом вновь сошлись, чтобы больше уже не расставаться? Что, если некто поистине могущественный даёт нашей историей ему понять: пусть иной раз ему и удаётся пустить по миру конкурента, нагнуть поставщика или купить вдохновение архитектора, однако из этого вовсе не следует, что универсальный закон жизни именно таков, и теперь ему подвластно всё окрестное мироздание. Что, если только для этого мы с Катей и нужны на свете – не друг для друга, а чтобы вразумить кого-то третьего?
