До стола, предназначенного для совещаний, на котором находился графин и стаканы, я идти поленился. Взяв с рабочего стола керамический бокал с недопитым чаем, я долил его водой всё из той же лейки. И заботливо поднёс его к трясущимся губам товарища прокурора.
Не сразу, но советник всё же понял, к чему я его понуждаю. Благоразумно не беря посудину в руки, он, сначала робко, а потом с неприличной чавкающей жадностью, выхлебал всё содержимое бокала.
И только после этого прокурор Кировского района немного ожил, а в глазах его появилась осмысленность. И хоть какая-то готовность к конструктивному диалогу и надзору за предварительным следствием в моём приветливом лице.
— И? — наплевав на этикет и приличия, он вытер рукавом мокрые губы и жалобно взглянул мне в глаза, — Зачем им всё это, чего они хотят?
Тихо проронив эти слова, мой начальственный собеседник громко икнул. А я, в свою очередь, снова проявил беспрецедентную тактичность и сделал вид, что этого не заметил.
— Известно, чего! Хотят они до московского начальства эту свою клевету донести! — наблюдая, как стремительно и еще больше сереет лик главного районного законника, продолжил я бессовестно формулировать свои инсинуации, — Я, честно говоря, не знаю, откуда глупые бабы всего этого набрались, но заявляю вам со всей ответственностью, что настроены они решительно!
В мутных прокурорских глазах я увидел смертельную безысходность. Советник юстиции Ивлев о своих грехах знал, как никто другой. И потому отлично понимал что будет дальше. После того, как пролетарки посетят главного москвича. Даже если за всю историю цыганского гетто в Зубчаниновке он не поимел с таборян ни копейки, это его уже не спасёт. Попасть под санкционированную ЦК компанию намного хуже и больнее, нежели под асфальтный каток. Начав жевать проверяемого, заточенный под репрессии аппарат живым его уже не выпустит. А если еще учесть, что смычка районного прокурора с зубчаниновскими конокрадами имела место быть, то ему остаётся только одно. Лечь и помереть. Прямо в эту роковую минуту. И, судя по истерическим судорогам советника юстиции и отсутствию у него минимальной реакции на свои мокрые порты, повод для паники у него есть. Значит, упомянутая смычка всё же существует. А цыгане, это не та субстанция, они по своей барыжной сущности ни разу не кремень! Стало быть, своего покровителя сдадут. И сдадут они товарища Ивлева без малейшего промедления, и сразу же со всеми потрохами. Еще задолго до того, как кровожадные москвичи начнут загонять пыточные иголки под копыта их гужевого транспорта.
— Но я, товарищ прокурор, полагаю, что можно еще успеть и попытаться с этой сковородки соскочить! — решил я не искушать судьбу и не доводить товарища Ивлева до неминуемого инфаркта, — Надо только как можно быстрее арестовать этих четверых клеветников, да и дело с концом! Тогда уже глупо будет обвинять нас с вами в продажности. А с главным москвичом я уж как-нибудь порешаю! Он, пусть и дальней, но все-таки роднёй мне приходится! Вы, главное, аресты цыган мне побыстрее санкционируйте, а уж с дедом Гришей я договорюсь! Вы даже не сомневайтесь!
Переведя взгляд с пустого бокала, который я всё еще продолжал держать в руке, на обморочного советника, я увидел его шальные глаза. Которыми он с животным ужасом рассматривал мою переносицу. Так-то и хер бы мне на его бюрократические переживания, ведь главное в нашей следственной работе, это достигнутый результат. Но в то же время я хорошо понимал, что в очередной раз и очень несоразмерно переборщил. А это плохо, потому что непрофессионально. Пылкий юноша снова забежал поперёд ветерана и это совсем нехорошо. И это мне не нравится. Н-да…
Перед тем, как покинуть влажный от переживаний прокурорский кабинет, я с некоторым разочарованием и досадой подумал, что совершенно напрасно всю прошедшую неделю тиранил свою душу. И точно так же абсолютно зазря безжалостно рвал задницы всем причастным к цыганскому делу. Себе, своим помощникам и, тем более, фигурантам, а так же их родне.
Потому как товарищ советник юстиции после небольшой психологической обработки его прокурорского сознания и так спёкся. И моим пожеланиям уже не перечил. В добытые мной доказательства он всерьёз вникать не стал. Лишь мельком и очень поверхностно ознакомился с собранными мной материалами. Без сколь-нибудь пристального внимания и наскоро пролистав заметно потолстевшее моими стараниями уголовное дело.
Советник юстиции Ивлев даже не стал любопытствовать на предмет появления в деле двух новых эпизодов с патронами и наркотой. Которые я, не щадя собственных нервов, а также сопутствующих мне животов и лиц, героически изъял с просторного пазьма Иоску. Даже невооруженным глазом было отчетливо видно, что Ивлеву не до ерунды. Что все мысли обеспокоенного Вячеслава Александровича сейчас были заняты исключительно собственной судьбой и собственными же проблемами.
