— А скажи-ка мне, мой любезный друг Нику, с какого это перепугу ты вдруг решил, что я тебя из тюряги выпущу? Да еще прямо сегодня⁈ — обратился я к излишне самоуверенному фармазону. Сохраняя на лице благостное удовлетворение православного попа. Только что получившего щедрый гонорар за отпевание, удачно совмещенное с крещением.
Тем временем, лицо цыганской национальности всё еще сохраняло на себе выражение присущего ему нахальства и развязности. Однако, хитрые глаза зубчаниновца, заподозрившего неладное, уже начали округляться и выкатываться из-под надбровных дуг.
— Я не понял, начальник, ты че, ты, что ли кинуть меня решил⁈ — выпученные бельмы Нику уже достигли своего максимального размера, — Зря ты это, гражданин следователь, так дело не пойдёт! Я молчать не буду, я обязательно шум подниму! Отпускай меня, начальник! И не шути так больше, а то тебе же самому хуже будет!
Я сделал вид, что задумался над грозными словами таборянина. Непродолжительное время поизображав лицом буйство душевных мук и умственных сомнений, я всё же одарил наглого цыгана дерзким взглядом.
— Да шуми ты, сколько хочешь! Клал я на твой шум со всем своим следственным прибором! — презрительно оглядев потенциального скандалиста, бесстрашно заявил я, — А чтобы ты мне больше не хамил, я и остальных твоих подельников до суда в этом чулане оставлю! Никого не выпущу! Вы у меня, суки, все четверо под замком останетесь за проявленное ко мне неуважение! Ишь, падлы черножопые, решили четырьмя косарями от советского следствия отделаться!
Последнюю фразу, переполненную классовой следачьей возмущенностью, я произнёс с такой же неподдельной искренностью. С такой настоящей, что и сам поверил в собственное стяжательство. В бесстыдное и беспощадное. Почти поверил…
Испытывая от содеянного чувство глубочайшего удовлетворения, я нажал на кнопку и вызвал конвойного. Пора уже было возвращать разобиженного Нику к месту его тюремной прописки. Тяготясь обществом спекулянта я подошел к двери и нетерпеливо выглянул на продол, ожидая возвращения вертухая.
— И да, Нику, наш договор насчет твоих еженедельных свиданок с Розой с этой минуты я считаю утратившим силу! — я обернулся в камеру и безжалостно объявил своё решение цыгану, — Во-первых, ты сам от неё сегодня отказался, — глядя в глаза спекулянта, продолжил я. — А, во-вторых, очень уж расстроил ты меня своим хамством, Нику! Расстроил и обидел до невозможности! Надо же, твари какие жадные, всего-то тыщу с носа за свободу!
Услышав неспешный топот казённых «гадов» по каменной плитке продола, я, не прощаясь, шагнул из камеры. Без сожаления оставив в ней растерянного и раздавленного следственным произволом цыгана. Светлые мечты которого в одночасье и так безвозвратно рухнули. Рухнули сразу на несколько пунктов ниже ватерлинии его камерной «машки».
Невнятный, но по-звериному жуткий вой я расслышал уже после того, как миновал первую решетчатую перегородку корпусного продола. Пока продольный вертухай, звеня ключами, отпирал передо мной решетчатую дверь, мне какое-то время пришлось послушать яростно-заунывные причитания своего подследственного. Большую часть слов, которые проскальзывали между злобными завываниями, разобрать я так и не смог. Прежде всего по причине своей неспособности к иностранным языкам и цыганским диалектам. Но некоторые матерные ругательства, включая и те, которые на мою голову были ниспосланы на индо-ромальском, мне показались знакомыми.
Теперь я уже не сомневался, что отконвоированный в камеру Нику, первым делом зарядит «коня» с «малявой» всем своим четырём подельникам. До часу, а, может, и до двух, цыгане будут пока еще просто волноваться. Терпеливо и платонически. Каждый из них будет с нервической суетливостью мерить свою «хату». От дверной «кормушки» до оконной «решки» и обратно. Но после часу дня их должны будут обрадовать неблагой для них вестью. О полноценном продлении их ареста.
Но я почему-то допускаю, что им еще больше не повезёт в их арестантской судьбе. Что в данном случае, администрация СИЗО проявит халатную небрежность. Что ознакомит она их с продлением ареста не сразу, а на час позже. В таком разе, и нервов своих мои цыгане тоже сожгут гораздо больше. Таки да, мне почему-то кажется, что в связи с перерывом на обед, тюремщики эту небольшую, но болезненную для моих жуликов халатность, обязательно проявят. Потому как не те они субъекты, эти индо-зубчаниновцы, чтобы ради них служащие советской пенитенциарной системы откладывали свой законный приём пищи.
Жаль, что к тому времени меня в СИЗО уже не будет. И, что услышать экспрессивных цыганских куплетов мне не доведётся. Впрочем, может, оно и к лучшему. Пусть все их проклятия в адрес бессовестного следака-кидалы Корнеева примут на себя мои «зелёные» коллеги. А я, пожалуй, тем временем заеду к себе в Октябрьский РОВД. Где ненавязчиво, но непременно официальным рапортом доложусь о клеветнических измышлениях относительно моей недополученной взятки. Которую так бессовестно зажилил адвокатский корпус. И до меня её преступно не донёс. Н-да…
