— Ну не знаю… Если так, то скажу я тебе, что чужое место ты занимаешь, Корнеев! — не сводя пристального взгляда с моего простоватого лица, тихо заявил «кум». — Мой тебе совет, переходи из следствия в розыск, я уверен, там у тебя намного лучше получится! А что касаемо компры, то и тут ты снова угадал! Практически одновременно и сразу по всем четырём хатам прошло, что цыгане тебе через своих бегунков жирные миксты насобирали. Видать, не в курсе они были, что ты им такую тухлую свинью с арестами готовишь! Очень уж они поверили, что их сегодня с нар нагонят! Так уверены, что даже наша спецчасть повелась на эту шнягу! Ты сам-то как полагаешь, бесплатно всё это? — в очередной раз жизнерадостно прокряхтел «кум», подмигивая мне.
Я потянулся было к блюдцу с босяцким деликатесом, но в эту самую секунду противно и непрерывно задребезжал внутренний телефон без наборного диска. Сурин поднял трубку и по тому, как он сфокусировал свой взор на моём лице, я понял, что этот звонок по мою душу.
— Ты вот, что, Корнеев, ты иди в сто двадцатую, тебе туда сейчас девку твою с воли приведут! — озорно подмигнул он мне, вернув трубку на аппарат, — А, слышь, старлей, хочешь, я тебе одиночку с новым матрацем подгоню? На пару часов, да еще с чистым бельём? Ты не думай, очень хорошая одиночка, чистая! Жуликов туда не селят! Там даже нормальный унитаз вместо «машки» стоит! Ты не стесняйся, пользуйся моей добротой, для тебя не жалко! Я так думаю, она тебе не откажет, ты у нас парень видный! Опять же, уж больно девка спелая, как мне доложили…
От столь неожиданного предложения у меня незамедлительно случился спазм в дыхательных путях.
Я невольно представил смуглую Розу на белых простынях, пусть даже и на тюремных. И нервно сглотнул слюну. Слишком уж соблазнительная картинка нарисовалась в моей многострадальной голове. Но почти в то же мгновенье очень кстати вспомнил о нежелательной и даже опасной для советского милиционера экзотике. В виде какого-нибудь цыганского триппера или какого-то иного постыдного недуга. Который мне никогда и ни за что не простит замполит.
— Нет, Архипыч! — решительно замотал я головой, с трудом прогоняя соблазн из вспотевшего от романтической похоти разума, — Я вообще-то, чтоб ты знал, морально устойчивый! Я комсомолец и на женщин только по большой и стерильно чистой любви внимание обращаю! А еще у меня невеста есть! — не подумав, вывалил я всё то, что первым пришло в голову, — И я официально тебе заявляю, что эта красивая мамзель для очной ставки сюда доставлена! Так что ни к чему мне твои чистые простыни! И унитаз твой мне тоже не понадобится! — не смог удержаться я от вздоха, полного печали и разочарований. Вызванных несбыточностью хрустальных мечт.
— Ну-ну! — видимо, не шибко поверил в мою версию с мифической невестой «кум», — Дело твоё, конечно, раз ты такой идейный комсомолец… Хозяин, как говорится, он на то и барин-феодал! А я всё-таки не поленюсь, старлей, я, пожалуй, с тобой до сто двадцатой прогуляюсь, посмотрю на твою очницу. Так ли она хороша, как говорят… — «кум» бодро вскочил со своего стула и с хрустом потянулся.
— Ну, чего ты расселся, вставай, пошли, Корнеев, ты же сам мне про очную ставку пять минут назад талдычил!
Без какого-либо сожаления отставив в сторону стакан с чаем, я послушно поднялся. Затягивать своё сегодняшнее пребывание на тюрьме было не в моих интересах тоже. Цыгане — цыганами, но мне еще предстояло как следует подготовиться к завтрашней судьбоносной встрече с дуболомами. Алчущими неправедно нажитых богатств алкомафии.
Пройдя по гулким коридорам СИЗО, мы с капитаном Суриным спустились на первый этаж корпуса. Нику еще не привели, но его супружница и Гриненко уже были на месте.
— Слышь, старлей, а ты еще не передумал насчет отдельного номера? — спросил у меня Сурин, не спуская восторженных глаз с Розы. Скромно стоявшей подле Стаса на продоле, — Ты, если что, Корнеев, ты обязательно дай мне знать, я у себя в кабинете буду! Точно тебе говорю, хата чистая и простыни белые!
Неохотно оторвавшись от созерцания прекрасного, старший опер Сурин, посмотрел на меня, как на неисправимого извращенца. Который попав в женское отделение бани, с тупым упрямством любуется лишь трещинами на потолке. Но отнюдь не тем, чем следует восхищаться нормальному мужчине.
— Договорились! — мужественно ответил я совратителю в зелёном обмундировании, — Будь уверен, если вдруг возжелаю оскоромиться, — скосил я глаза на цыганку, — То сразу же тебе об этом сообщу!
Мимо меня к допросной камере провели худосочного Нику. Цыган выглядел торжественно и глаз с жены не спускал. Рожа у него против прежнего обыкновения от хронической неумытости не лоснилась. И даже была чисто выбрита. Приглядевшись, я отметил, что трусельный коммивояжер придерживает на своих худых чреслах явно чужие штаны. Сильно заношенные и даже с нитяной бахромой на ветхих брючинах.
