Жажда новой, интересной жизни, неведомых ощущений и приятная беззаботность овладели Околи Эде. Правда, осторожность еще не совсем заглохла, ее прививали ему с детства, и разок-другой она что-то глухо пробормотала ему, но Околи Эде отмахнулся от нее. В конце концов, каждому хочется вкусить от жизни, а он до сих пор питался одними надеждами, и богатство еще только идет к нему. Он зашел в бар и в первый раз за всю жизнь стал, не таясь, разглядывать проституток, выпил кружку пива, слушал шикарную музыку. Ему хотелось последовать примеру других, выйти на середину зала, извиваться и притоптывать в клубке тел, забыв обо всем на свете, но робость удержала его. Он выпил еще пива, глаза у него заблестели, в голове все поплыло. Потом поднялся уходить. Какая-то девица, видно, приметив его костюм, состроила ему глазки, но, когда он подошел поближе, холодно отвернулась. «Погоди, скоро ты за мной побежишь», — утешил себя Околи Эде.
Соседи заметили перемену: был раньше тихий, скромный парень, и вдруг такое безрассудство. Пошли разговоры. Но Околи Эде не обращал внимания на их удивленно поднятые брови и перешептывания. Он несся в новую жизнь на гребне мечты и надежды.
Результаты футбольных матчей объявили в воскресенье. Околи Эде забыл купить газеты — тело его расплачивалось за непомерные удовольствия: у него разболелся живот, рот словно оплело паутиной, глаза резало, ноги налились свинцом.
Выигрыши стали известны через несколько дней, самый крупный — пятьдесят тысяч фунтов. Околи Эде так разволновался, что вынужден был выйти и прогуляться по улице, чтобы немного поостыть. Не то чтобы он испугался, но сердце било в груди, как барабан.
Жажда удовольствий еще больше обуревала его, но денег уже не было. Однажды он привел домой девку. Наутро он проснулся поздно и начал поспешно одеваться. Девица тоже проснулась, он хотел с ней расплатиться, но не хватило шиллинга. Она не уступала.
— Зайди завтра, — грубо оборвал ее Околи Эде.
— Еще чего не хватало! Плати сейчас.
Вид у нее был голодный и злобный, видно, привыкла драться за каждый пенни. Околи Эде испугался. Да и что скажут соседи…
— Не заплатишь — не пущу ни на какую работу, — вцепилась она в него. — А то, пожалуй, заберу вот это! — Она кинулась к его новому пиджаку.
— Нет, нет! Только не пиджак! Вот тебе, возьми, пожалуйста… — Он протянул ей коробку пудры.
С презрением швырнув ему и пиджак и пудру, она налетела на него с кулаками.
Околи Эде опоздал на работу. Начальник отдела, торжествуя, наблюдал, как он входит в комнату. Утро у него самого выдалось неудачное. После ссоры с женой он был как проколотый футбольный мяч. Подчиненные, почуяв его желание на ком-нибудь отыграться, обходили его стороной.
— Соизволил-таки пожаловать, — метнув зловещий взгляд на Околи Эде, сказал начальник.
— Как видите, — буркнул тот и сел за свой стол.
— Я к кому обращаюсь?! — взревел начальник. — Ты что, не слышишь? Ну так мы тебя уволим… Да, да, уволим… Приходит, видишь ли, когда ему хочется! Может, ты думаешь, что ты уже директор? Думаешь, у тебя у одного есть костюм?..
Шуточка имела бурный эффект: клерки захохотали, зашлепали себя ладошками по ляжкам, восторженно заорали.
Их одобрение еще больше подхлестнуло начальника. Он совсем распоясался:
— Нет, вы только поглядите на него! — сказал он. Сослуживцы уставились на Околи Эде, который хмуро стоял за своим столом. — Да костюм-то на нем как на вешалке висит… Был бы ты директор…
Досказать он не успел. Подчиненные ахнули и затаили дыхание: лицо их шефа превратилось в дрожащую черно-синюю массу, по которой стекали чернильные струйки.
Околи Эде еще какое-то мгновение смотрел на него взглядом убийцы, затем, удостоверившись, что пузырек с чернилами оставил свой след, вышел из комнаты.
— Пусть увольняют! — кричал он по дороге домой. — Они не знают, кто я!.. Скоро узнают!
Дома он тяжело рухнул на стул и обхватил голову руками. Так он просидел весь день. Наконец наступил вечер. Он поднялся, все еще дрожа от возбуждения. И как раз в эту минуту в щелку под дверью просунулся синий конверт.
— Кто там? — испуганно крикнул Околи Эде.
— Я.
— Кто я?
Никакого ответа. Околи Эде поднял конверт — иностранная марка. Руки у него дрожали. Он два раза ронял письмо и каждый раз поспешно поднимал с пола. Он не мог решиться открыть его: откроешь — и тайна станет явью. Сжав письмо в руке, он лег на койку и закрыл глаза. Потом вдруг вскочил, судорожно разорвал конверт и развернул вложенный туда листок бумаги. Рассудок его словно ослабел — он никак не мог ясно ухватить смысл, но где-то нутром он уже понял, и сердце глухо заколотилось в груди.
— Десять шиллингов, — пробормотал наконец Околи Эде мертвым голосом. — Выиграл… Десять шиллингов…
Наконец он начал что-то понимать. Нет, это невозможно!.. Невозможно, я же поставил почти сотню!.. Нужно пойти и выяснить. Он выбежал на улицу, но тут же понял, что идти некуда. Нет, невероятно! Десять шиллингов! Это неправда! Но он шел, он почти бежал неведомо куда.
