— Поди вас узнай! — смеюсь я и хлопаю их по спине. — Такие шикарные и лопочете по — английски!
Я сказал «такие шикарные», потому что они были франтовски одеты: странные броские рубашки и куртки, конечно новехонькие, а брюки — зеленые, как у гражданских гвардейцев, надо было это видеть; но главным образом я имел в виду Чудесницу; на ней были брюки в крупную клетку, вернее, в ромбы, красные и белые, брюки туго обтягивали ягодицы и бедра, фигура у нее всегда была пышная; черная грива волос разбросана по спине до пояса, ну и волосы — с ума сойти, да, она умела этим пользоваться. А с Рафом — блондинка, он мне представляет ее как свою жену, я чуть с ног не валюсь, слыхано ли, жениться на немке, но, разумеется, девчонка из другой породы, сексапильна, да, но не так вызывающе, как Чудесница.
Мы выпили несколько рюмок коньяку, и я в шутку сказал: «Sigaret, sigaret» [18], как раньше когда‑то мы просили у туристов, сейчас‑то они курят светлый табак, но я нет, я больше не курю. Надо же, кто бы сказал, как тесен мир, ну как ты, где, что делаешь, как поживаешь?
Вдруг парни вдвоем поднимают меня и силой волокут, хотят чем‑то удивить. «Вот на чем мы приехали» — и показывают синий «пежо» с желтой табличкой. А я: надо же. Что ж, поздравляю, а кто водит? Оба, по очереди. А ты по — прежнему механиком? К вашим услугам, вот уже Длинноногий поворачивает ключ, открывает дверцу и садится за руль, чтобы я видел — все это правда, он уже не тот голодранец, что раньше. Дуу… дуу, два гудка клаксоном — и, сидя вполоборота, небрежно захлопывает дверцу.
Подбегают женщины: «Что, мы уезжаем?» «Брось! — сердито кричит Рафа. — Ты не знаешь разве, кто это? Как это мы его бросим после такой долгой разлуки! Выпьем еще, и пусть он нам расскажет…» «Сами‑то ничего не рассказываете, а я что ж… Что тут рассказывать!»
Они мне поставили еще выпивки, потом заплатил я, и было уже очень поздно. Превосходные друзья, конечно; я рад был их повидать, но что‑то меня расстроило. Немка молчала как рыба, она не знала ни слова по — испански; Рафа обучил ее пока только ругательствам.
Они ехали из Кабры, где провели месяц отпуска отпетыми бездельниками. Чудесница не сразу выложила мне, что моя мать очень плоха и жалуется, дескать, я ей не помогаю и даже не пишу. «Вы ее видели?» — самый глупый вопрос, какой только можно было задать. Они кивнули, но ничего не сказали, чего уж тут говорить. Но Чудесница продолжала — и не успокаивалась: все старалась показать мне, какие они добрые, как они многим помогают, посылают деньги из Германии, а я что, и так далее. «Не падай духом, — сказал мне Рафа, тот, что с шейным платком, он был моим лучшим другом в десять- двенадцать лет, что я, даже в пятнадцать, ведь, помнится, тогда я подарил ему наваху с перламутровой рукояткой и с надписью: — «Прощай, оставляю тебе эту подружку», а он на следующий день принес мне пояс из монет по два реала, его у меня стибрили в проклятой Куэста‑де — лас- Пердисес. — Не падай духом, приезжай туда, что тебе здесь делать». Я покачал головой, вот и весь ответ.
Уже сидя в машине, Длинноногий спросил, куда я еду, не хочу ли прокатиться с ними.
— Нет, я на мотоцикле, — сказал я, вздернув плечи и смеясь; я то надевал, то снимал солнечные очки. — Не стану же я возвращаться в Мадрид, раз всего несколько часов как оттуда.
— Куда ты поедешь, куда, — ласково напевала Чудесница, желая при прощании загладить нашу размолвку.
— За девочками наверняка. — Длинноногий включил зажигание и нажал на стартер — на мой взгляд, слишком резко: машина еще не разогрелась.
Под шум мотора, когда они уже тронулись, я имел слабинку сказать, что да, «в Торремолиносе у меня под ружка» и, перейдя на крик: «Шведка, я с ней познакомился в Мадриде, она зовет меня, ха — ха, жить без меня не может».
Они тоже отъехали с хохотом, махая руками из окошечек своего «404», но я остался грустный и неприкаянный. С горя выпил еще рюмку коньяку, все пропало, время больше часа ночи, а мне еще ехать и ехать.
Я попросил газету, и мне дали «АБЦ», старую, но для меня это все едино. Я сунул ее за пазуху, под рубашку, и оставил теплую компанию зевак, уснувших перед телевизором. Взгромоздился снова на свой драндулет, бедный «Могученький», он‑то чем виноват, и пустился в путь — в сторону, противоположную той, куда уехали Длинноногий и добряк Рафа.
Сколько‑то километров я проехал, ничего не замечая. Движение на дороге стало совсем редким. На небе высыпали звезды, и, хотя луны не было, мягкий свет высокого неба озарял бледным призрачным сиянием широкие просторы Ламанчи. Мчась на своем «дукати» — глубокой ночью, со скоростью пятьдесят пять или шестьдесят километров в час, как диковинный, слабый, жужжащий москит, — я вдруг почувствовал, что потерялся, затерялся в ночи на бесконечном прямом шоссе, что мне никогда не выбраться ни из мрака, ни из этой прямой, я обречен ехать как потерянный и ничего не понимать, абсолютно ничего, и это чувство было ужасно мучительным и болезненным, и я знал: дело тут не в коньяке.
