Бар «Копсуладо» в это время наверняка уже закрывают, и я вспомнил девчонок: там всегда можно подцепить какую‑нибудь, получше или похуже. Они подходят к тебе и липнут сами, и это не профессионалки, нет, порядочные Девушки, ха — ха, из хороших семей, а сами вешаются на Шею. Однажды меня приняли за Джонни Фигуру; я был в своих очках, волосы мне подстригли в салоне «Адам и Ева», лак еще держался, и они хорошо пахли, и вот на встречу выбегают девицы, оглушают меня криками и визгом, а я — ну, пользуйся, парень, пользуйся — незаметно щупаю то одну, то другую, а они у меня просят автографы и даже хотят, чтобы я спел, а я: «Спокойно, девушки, это дорого стоит»; танцуем и распиваем «куба — либре», и я уже заарканил брюнеточку, коротышку, но грудь что надо и сама с огоньком, как вдруг появляется настройщик Джонни и начинает петь; мамочка моя, куда мне деваться, но лица не теряю и начинаю хохотать, но тут приходит хозяйка, коротышка, а такая злющая, и дает мне по физиономии, и к тому же мне пришлось заплатить за два джина и чуть ли не заказать им еще.
Теперь я мог бы быть там, там, где шикарные бабы, а не здесь, где ни фига нет. Разыгралось воображение, вот что. Ладно, завтра же закадрю шведку, клянусь своей матерью. Не падай духом, даже здесь слышно, как онн вздыхают. Если ты не приедешь, они умрут от ожидания. Точно! Я также вспоминаю бар «Жужуй — Камагуэй», перед закрытием там и начинается самое интересное: чучело выскакивает из ящика, выигрывает тот, кто первый его прострелит, платит за все компания, бах — бах, от одной мысли чуть не лопаешься. Но туда теперь уже не находишь, там полно бродяг и проходимцев.
Да, спать лучше в кровати. Правда, здесь у мешг обиталище побольше, чем в пансионе, и для меня одного, со смеху помереть можно, и не говори, что тебе не хватает этого свинарника, этого чулана, этой общей берлоги, отвратительной, вонючей, полной миазмов, без единого захудалого окошка наружу. Мне бы не следовало спать, но я знаю, что усну. Только вздремнуть, чуточку. Сон освежит меня и придаст сил, чтобы проглотить дорогу, оставшийся перегон. Ничего, я только немножко посплю. Я должен скоро встать, снова сесть за руль и наверстать все это время. Я проехал изрядный кусок. И все же всегда так, едешь, ж — ж-ж, шестьдесят, шестьдесят, не сдаешься, но в конце глядишь — и как‑то так получается, что едешь уже на тридцати в час, я этого не понимаю, это какая‑то напасть. Будь у меня время, я мог бы свернуть в сторону и повидаться с матерью, до нее не больше тридцати километров, но тридцать туда и тридцать обратно — это шестьдесят, и к тому же время, которое потратишь там, а главное — она, как всегда, начнет плакать: сынок, ты обо мне не вспоминаешь, погляди, как я плоха, в нищете, разве в таком месте можно жить по — человечески, я умру, сын мой, я умру, и в конце концов, раз ты меня даже не слушаешь, лучше не приезжай, ты мне не нужен, ничего не хочу о тебе знать, убирайся.
VI
Что за дурак, я заснул, а в этой жизни нельзя распускать нюни. Где мои шведки, ха — ха, проглочу их с косточками. Вот приеду и уж там, на пляже, когда припекает солнце, попою; но еще не рассвело, я выбрасываю газету, делаю небольшую разминку, подбадриваю «Могучего», снова и снова прибавляя газу, и мы устремляемся вперед и вниз и очень любим друг друга. Шоссе пустынно, и я намерен проехать одним махом две — три тысячи километров, прежде чем остановиться и выпить кофе.
