Так же я чувствовал себя в тот день, когда встретился в Мадриде с нашей старой компанией, прошлой зимой. Они приехали из Франции и заявились ко мне в мастерскую: мол, у их «ситроена» буксуют колеса, он ползет на животе или дьявол разберет что, какое‑то словечко из тех, что они там нахватались, но я отлично понял, они пришли только затем, чтоб я увидел, какие они стали важные, чтобы пустить мне пыль в глаза. Доктор был самый воинственный, мы всегда с ним были на ножах, он только и трепался что про своих девиц и про свою chambre[19], про то, как он приводит девиц к себе в chambre, только и слышалось «chambre» да «chambre» и невесть сколько тысяч франков, словно имеет дело с болваном. Остальные не вели себя по — идиотски, особенно Припарка, он был такой же молчаливый и приветливый как всегда, да и Гримаса и Пако Фельдшер. Всю ночь они возили меня из одного места в другое, точно взялись показать мне Мадрид, особенно Мадрид la nuit, то бишь ночной, и каждый раз, как мы карабкались вверх по гравию и Доктор жал на газ изо всех сил, он приговаривал: «Смотри, как она поднимается по склону, как идет вверх, как встает на дыбы… Такие пожирают дороги, глотают шоссе. Да, акула, настоящая акула[20]…» Ученый даже хотел напоить меня допьяна. «Ну‑ка, я покажу тебе, что там пьют французы» — и попросил ведерко из пластика в том баре на площади Кеведо, опрокинул туда десять или двадцать бутылок «Агила», а потом откупорил литр «Терри» и все смешал. Образовалась густая охряная жидкость, темная, с желтой пеной. Он все взболтал и разлил в пять громадных кружек. «Ты перепутал, — сказал ему Пако, — это пьют не французы, а американцы»; думаю, он сказал так, чтобы ему досадить, потому как тоже начал раздражаться, Припарка, смеясь, кивнул, и, покамест он постукивал каблуками в такт мелодии, которую Гримаса отбивал ладонями на столе, а Фельдшера выворачивало наизнанку после второй кружки, я все терпел и терпел пакости Доктора — и так несколько часов подряд — и наконец показал ему. Я был в бешенстве, особенно из‑за остальных, и припомнил ему, как всего лишь несколько лет назад он ходил по городу, поднимался в квартиры, звонил у дверей и, когда отворяла служанка, выдавал себя за врача и начинал ее щупать, нахально лез под юбку и все такое, «теперь разденьтесь, это профилактический медицинский осмотр, началась, видимо, эпидемия…», пока не вмешалась полиция, и им всем пришлось уехать, срам, да и только, я по крайней мере таким порокам не подвержен, и нечего мне заливать про chambres, американские напитки и прочее дерьмо. Но он меня не слышал, потому что свалился под стол, да к тому же я торопился.
Но «акула» задела меня за живое, а также их одежда и как они сорили деньгами. В ту ночь я тоже пал духом и задумался. Я знаю, многие только шишек себе набили и вернулись нагишом, в отчаянии от неудачи и говорили, там надо быть тише воды ниже травы, но это не только меня не радует, но расстраивает еще больше — я все меньше понимаю, как жить, и не вижу, что же мне делать.
По крайней мере теперь у меня хорошая работа, разве нет? И вот в задумчивости тащусь я по этой дороге невесть куда и зачем, нет у меня шанса заполучить даже паршивый «сеат-600», никогда не достанется мне немка, никогда ничего.
V
Внезапно меня охватила ужасная усталость, все тело ломило, и болела голова. Не зпаю, от коньяка ли это, думаю, что нет, скорей измочаленность от целого дпя езды, но вряд ли: ведь если в моем возрасте нельзя себе ничего позволить, то когда же можно? Как бы то ни было, я совсем ослаб и в первом же удобном месте слез с мотоцикла и уселся на землю, а вскоре повалился навзничь.
В поле было прохладно, слышалась песня кузнечиков и цикад, они не умолкают даже в эти часы, и время от времени звезда вспыхивала на небе и скользила вверх и вниз, а потом исчезала. Была почти полная тишина, я слышал собственное дыхание, а если переворачивался ничком — то нечто вроде биения сердца о землю, глубокие, твердые, звучные удары, разносившиеся далеко окрест.
Рядом, по шоссе, изредка проезжали машины с яркими фарами, с веселым гудением моторов и свистом шин, отрывающихся от асфальта на скорости сто двадцать километров в час. В сиянии созвездий вдали можно было различить тень чего‑то похожего на оливковую рощу, и то было знаком, что мои родные края уже близко, хотя в тот момент я предпочел бы увидеть бескрайний виноградник с лозами и крупными гроздьями свежих, сочпых ягод.
Меня клонило ко сну, и я начал мерзнуть, хотя на груди у меня была развернутая «АБЦ». Ох, сказал я себе, какого черта ты тут делаешь, куда едешь, чего ищешь. Я чувствовал себя таким одиноким и так плохо понимал, что со мной происходит, что едва не расплакался, клянусь.
