Все внутренние движения, мысли, чувства Алваро Силвестре сплелись в нем сейчас под напором единственной страсти, которая определила все: сделать так, чтобы рыжему было как можно хуже. Выкинуть на улицу, а потом не дать найти работу у других хозяев, и чтобы не надо было даже выдумывать вину (мошенничество, воровство и тому подобное), но он уже знал, что истинная его месть всходит сейчас в распаханной душе слепого.
— Я предупреждал, что вам будет тяжело. Жизнь иной раз лягает больно. Теперь все зависит от вас. И помните: долги подобного рода поважнее, чем кредит в лавочке на муку или гвозди. Гвозди потерпят. А это — вряд ли. По мне, в таких делах выкладывай немедленно, и наличными.
«Так, счет и мера в словах. Да, сеньор. Что же из этого выйдет?»
Тот резко встал. В самом деле, словно высокий-высокий ствол.
— Ваш кучер узнает у меня, почем фунт лиха. — Встряхивая лохматой головой, он повторял: — Узнает, почем фунт лиха, узнает, сколько нужно воды, чтобы напиться в аду.
Он провел день, заканчивая образ богоматери Монтоуро, который заказала ему дона Мария дос Празерес. Ученик хлопотал возле него, месил глину, заглядываясь на ловкие руки мастера. Оба молчали. До тех пор пока дождливые сумерки не выхолодили мастерскую совсем.
— Что, уже поздно, наверное?
— Еще не звонили. Вот-вот зазвонят, учитель.
— Время бежит. Не успеешь оглянуться, день прошел. — И вдруг неожиданно для парня: — Я давно вижу, тебе нравится Клара? Говори правду, да или нет?
Застигнутый врасплох, тот промямлил:
— Это самое… Это…
— Да или нет?
Удивительно, во властном голосе мастера не слышалось на этот раз обычного яда. И ученик решился ответить:
— Сеньор лучше меня знает, что — да.
— И если бы я отдал ее тебе в жены, что бы ты сказал?
— Не надо шутить надо мной, учитель.
— Что бы ты сказал, я спрашиваю? Да или нет?
Искушающая настойчивость хозяина переполнила Марсело шумной радостью:
— Я бы сказал — да, три раза — да, мастер Антонио.
— Ну, так я тебе ее отдаю. Я хочу свести счеты, и, если ты мне поможешь, я тебе ее отдам.
Удивление и счастье помрачили Марсело рассудок. Именно так, не меньше. Он привык слышать от старика: брось думать о девушке, эй, брось, а то расколю, как полено. А сейчас сам предлагает: бери, она твоя, живи с ней. Велика милость господня, если он может творить такие чудеса. И обещание сорвалось с его губ раньше, чем ослепительная вспышка надежды успела стать дымом:
— За такое вознаграждение, господи! Я готов.
В это мгновение на дворе послышались шаги Клары. Девушка с кувшином в руке заглянула к ним.
— Я пошла к роднику, сейчас вернусь. Бульон уже на огне.
Было еще не очень темно, и Марсело увидел округлость ее груди, обтянутой тесной кофтой, синие узоры платка на черных волосах, должно быть, мягких, как шелк, высокие ноги, не такие уж грубые для деревенской девушки. Теперь он взглянул на нее совсем иначе. Впервые Клара спустилась с облаков и ступила на ту же землю, по которой ходил он.
Она исчезла. Но краткого ее присутствия было достаточно, чтобы наполнить им всю мастерскую. Мастер должен был закричать, чтобы заставить его очнуться:
— Пойдем за ней. Ты слышишь, что я говорю, Марсело?
Как во сне он спросил:
— За ней, зачем?
— Потом узнаешь.
Они вышли и пошли за ней следом, прячась, как воры, потом притаились в рощице у источника.
— Кто это с ней?
— Я плохо вижу отсюда, кажется, рыжий.
— Кучер Силвестре?
— Вроде бы он.
— Вроде бы или он самый?
Марсело вгляделся в вечерние сумерки.
— Он.
— Сворачивай на тропинку.
— Что сделать, мастер Антонио?
— Этот пес пойдет от источника скорее всего там.
Дождь расходился понемногу. Вдали молния разорвала небо.
— Гром гремит, слышите?
— Нет.
Парень и старик обогнули источник и, перейдя чье-то поле, вышли на тропу.
— Уже ночь?
— Почти.
Они спрятались в кустах и некоторое время молчали. Потом парень робко спросил:
— Что мы будем делать?
— Ты что, на попятную, мошенник? Хочешь ты или не хочешь девушку?
Дождь припустил гуще, пригибая кусты. Ветер креп, гром вдали гремел все громче.
— Теперь слышите, учитель?
— Заткнись. Я слышу шаги.
Они прислушались, затаив дыхание.
— Бери дубинку.
Какая-то тень возникла в начале тропинки. Двигалась между соснами, струящимися водой. Что-то напевала. Оба узнали голос, и старик прошептал:
— Бей насмерть.
Тень в потемках — не человек. Она лишена света глаз, улыбки, лица — зеркала души. Тень — вещь без названия и формы, даже если она обладает голосом и, напевая, идет по тропинке. Тень легче ударить, чем реального человека в свете дня. Удар палкой пришелся рыжему по голове.
— Ай!
Он раскинул руки и со всего размаху упал в грязь… Бах. Глухо. Неживой, как камень.
— Теперь спрячем его в кустах — и сразу домой, чтобы Клара нас не хватилась. Поужинаем и, как только она скажет «доброй ночи», мигом к овину. Выводим осла со двора как ни в чем не бывало, взваливаем на него тело и быстро — к морю. Вода сама его похоронит.
Они шли к морю, а дождь хлестал. С каждым шагом, ближе к берегу, туман сгущался. Они шли плечо к плечу; парень перепуганный, старик с суровым лицом, не то угрожая кому-то, не то усмехаясь. С бурей в душе.
