Они прошли двор, поднялись по гнилой деревянной лестнице, обошли весь чердак над конюшнями.
— Кровать не постелена.
— Так он собирался спать не тут.
Мариана взглянула, не понимая:
— Не тут? А где?
Она подняла руки к лицу:
— Со мной, но он не пришел.
Почти прошептала. Потом резко повернулась и побежала, гонимая ужасом.
— Убили, боже, они убили его.
Алваро Силвестре, ночевавший и эту ночь в кабинете, подошел к окну: что там за крик? И едва успел увидеть, как она промелькнула под старым орехом.
Он свернулся клубочком на кушетке. Вот теперь мое ложе. Жена снова заперлась в своей комнате, он хотел было, будь что будет, войти к ней, но вынужден был отступить немедленно.
Опущенная голова, складки шеи под подбородком дрожат мелко, не переставая. Человек, решительно и холодно раскрывший тайну овина мастеру Антонио, куда он девался? Всю ночь он маялся душой, и видение Клары, мелькнувшее у старого ореха, ее крик, точно в горле у ней застряло осиное гнездо, доконали его.
Мариана, запыхавшись, поспешила сообщить о смерти Жасинто, он пожал литыми плечами: что тут поделаешь? Заворочался, устраиваясь удобней. От ночевок на проклятой кушетке тело разламывает до костей. Надо бы сходить в Коргос, купить диван: нет, ей-богу, в целом доме днем с огнем не найдешь соломенного тюфяка, ну хоть нар каких ни на есть, где можно было бы растянуться в свое удовольствие. Причуды его жены. Не успели остыть ноги у старого Силвестре, как она решила все устроить по своему вкусу. Железные кровати — этому, пару сосновых кресел — тому, комод — продать, шкаф — заменить. Потом стала появляться новая мебель, ковры, столовая посуда, серебряные приборы, портьеры. «Надо как-то оживить эти стены, Алваро». Свинство одно. Тысячи и тысячи эскудо брошены на ветер. А если тебе захочется соснуть часок-другой, Алваро Силвестре, вот тебе кушетка, и на том спасибо, могли бы сунуть топчан. В доме есть комната для гостей, нет, только пришло письмо от Леополдино, бросилась переделывать все вокруг, приказала освежить побелку, подновить деревянные части, натереть воском мебель, словом, все делать так, чтобы жить стало невмоготу.
Там, во внутренних комнатах, жена расспрашивала Мариану об убийстве. Хоть поспать-то дали бы, что ли, болтают, болтают. Он встал, заходил по комнате, стараясь рассердиться на женщин и тем хоть на миг обмануть отчаяние, душившее его. Хотелось подойти к двери — перестаньте болтать, — но ноги не слушались, словно грузное тело давило на них, несчастные обстоятельства, о которых он старался забыть, сплелись в один тяжкий узел и не давали ему вздохнуть, — овин, разговор со слепым, смерть рыжего, Клара, потерявшая голову. Не то чтобы его тронуло горе девушки. Судьбу своего кучера он тем более не собирался оплакивать. Мертвая змея не укусит. Единственное, что он принимал всерьез, что заставляло его метаться в четырех стенах и стонать, это его личная ответственность за то, что случилось, ответственность, которую он сознавал совершенно ясно. Он никак не мог выбраться из порочного круга: не скажи он старику, рыжий был бы жив, но, с другой стороны, слепой и сам бы в конце концов догадался; и все-таки первый толчок к преступлению — где, в чем? В его словах; в том, что он сказал старику.
Он попытался еще раз обмануть сам себя спасительным любопытством зеваки: интересно, как же слепому удалось убить рыжего? И это не помогло. И с удвоенной яростью он предался дилемме: виновен я или нет?
Он продолжал спорить сам с собой, искать и находить оправдания: я же не говорил прямо — убейте его, мастер Антонио, мне и мысль такая в голову не приходила, в такой безобразной определенности, по крайней мере, — и при всем том нельзя было не признать: то, что он выдал влюбленных, повлекло за собой остальное; синяки, о которых не знаешь, не болят, ничего не зная, старик сидел бы себе дома, невинный как дитя; итак…
И он возвращался к началу. Медленное пережевывание страха, угрызений и прочего, бесконечная шахматная партия с самим собой. И даже внезапные внутренние повороты, время от времени превращавшие его в холодного, расчетливого эгоиста, тоже были игрой. Игра в кости, пляска очков, немногим больше.
Он почувствовал себя окончательно опустошенным. Мысли путались, ноги слабели, пришлось снова улечься. Тишина завладела домом. Одиночество хозяйничало в его комнате, наполняло воздух, светило из света, пригрелось калачиком рядом с ним на кушетке. Куда провалилась его жена? Мариана? Их разговор? Он вздрогнул, услышав легкий шелест листьев ореха, тронутых внезапным порывом ветра. Солнечный луч, разгоняя утреннюю серую мглу, мимоходом коснулся окна, яркая вспышка, ударив в глаза, ослепила его. Две бессонные ночи давили свинцом, и вдруг белые густые волны сомкнулись над ним, ослепили и оглушили его. Он задремал.
