Мастерская мастера Антонио, глиняные фигурки, которые надо обжечь в печи, прежде чем они попадут в молельни, в алтари церквей; дни, полные мира; расписывать под присмотром учителя одежды бесчисленного небесного населения; шумные ярмарки; продать святого Гонсало или святого Михаила Архангела, монаха святого Антония, ангелочков-хранителей, деву с младенцем, ясли, бегство; и надо всеми этими домашними, милыми предметами его любимая Клара, как солнце над землей.
Дождь превращал яму, куда он забрался, в колодец, переполненный через край. «Если я не выйду отсюда, то утону». Он полз вверх по откосу, упираясь руками в песок, цепляясь за редкий вереск, и дополз до края; изодрались штаны, пиджак, полотняная шапка слетела, — ничего не поделаешь, надо идти назад. Вспышки молний помогали видеть собственные следы, но нужно было спешить, поток, заливая песок, уже размывал их. Загнанный зверь, которому надо спасаться, учитель, учитель, инстинкт самосохранения, остатки его мечты, Клара, Клара. Вдруг случайная вспышка показала ему слепого, прижавшегося к дюне. Тела рыжего он не увидел, старик закрывал его собой. Плащ старика, распахнутый, трепещущий под ветром, казался огромной дрожащей птицей, которую буря швырнула на пляж с высоты.
Он сделал последние шаги, задыхаясь, и опустился на колени:
— Я вернулся, учитель.
— Вернулся?
— Я пришел. Теперь нам бы только найти осла…
— Вернулся. Я так и знал, ты не такой человек, чтобы не довести дело до конца.
— Осел и рыжий. Надо найти их.
— Отстань. Осел сейчас уже дома, а рыжий остался, чтобы мне не было так страшно, пока ты не вернешься.
Еще одна вспышка молнии. Мастер Антонио выпрямил жесткую спину. Изваяние из старого камня, древнего и беспощадного.
— Бери дубинку. Пора кончать.
— Надо просто взять и оттащить его к морю.
— Глупости.
— Уже не надо, не надо дубинки.
— Давай, давай. Береженого бог бережет.
— Море само все сделает.
— Бей, негодяй.
Он ухватил дубинку покрепче, подождал вспышки, чтобы обрушить удар, голова рыжего осветилась, и дубинка опустилась вниз, рассекая густой дождь.
— Ты попал?
— Теперь вы должны отдать ее.
— Попал или нет?
— Должны отдать, мастер Антонио.
— Еще не все, еще надо бросить его в море.
Ощупью старик нашел ноги рыжего.
— Бери его под мышки.
Парень повиновался.
— Пошли.
Буря отступала, дождь стихал. Осилив последнюю дюну, они услышали, как волны бьются о берег. У воды ветер был не более чем свежий бриз. Осторожно ступая, они вошли на три-четыре шага в воду и, раскачав, бросили тело в прибой. Тогда только старик пробормотал:
— Сделано, Марсело, пусть вода будет ему пухом.
Морской берег; водоросли и тина цепляются за ноги.
— Знаешь, почему мы его убили?
— Вы приказали, хозяин.
— Хороший ответ, ей-же-ей!
— А как теперь с Кларой, мастер?
— Может быть, ты ее и получишь.
Далекие горы, куда отступила буря, утренняя заря над вершинами.
— Скорее, мастер, сейчас рассвет.
— Пусть рассветает. А что до девушки…
— Сеньор сказал, она моя.
— Я подумал еще раз…
Звонкий шорох ракушек в прибое.
— Девушку ты потерял.
Утренний звон плывет над деревней. Доплыв до комнаты Клары, он застает ее на ногах. Не пришел в сарай, как обещал там, у ручья, но буря, вот в чем дело. Ночь без сна. Склонясь над умывальником, она мыла руки, лицо, расчесывала длинные черные волосы, как всегда с удовольствием запуская пальцы в мягкие косы, словно шерсть молодой крольчихи, — да, Жасинто? Она привела себя в порядок и пошла на кухню готовить завтрак. Ни отца, ни Марсело. Разожгла огонь, сварила кофе, нарезала белого хлеба — а их нет как нет. Немного встревожилась и решила разбудить старика. Отворила дверь в его комнату. Где же он? Побежала в мастерскую. Заперто. Побежала к овину. Еще вчера ночью, едва придя сюда, она заметила кое-что. Пока она поджидала Жасинто в темноте, чутье крестьянки, с детства привыкшей жить рядом с домашним скотом, подсказало ей, что осла нет в сарае. От овина она бросилась к окошку отцовского подмастерья.
— Марсело!
Никого. Что же это? Подозрение ее росло. Она стояла посреди двора, оглядывалась по сторонам и не знала, что делать. Сверху донесся птичий крик. Подняв взгляд к небу, еще неспокойному после бури, она увидела стаю диких уток, они улетали на юг. А когда опускала глаза (матерь божия, заступница Монтоуро!), Марсело и старик шли откуда-то по дороге, шатаясь, как пьяные, в грязи с головы до пят. Марсело шел, уронив лохматую голову на грудь. Старик плелся еле живой, вздернув подбородок, высоко подняв лицо, восковое, словно мертвое в дневном свете. Она закричала. Очевидность ответила подозрению, и подозрение в холодном дневном свете стало правдой: они убили его, боже. Она бросилась по тропинке вниз, прошла мимо них, не задерживаясь, с раскинутыми руками, словно собираясь улететь с земли, и исчезла в соснах, неуловимая, точно призрак (я одна в целом свете, я и мой сын), вверх, по откосу, прямо к дому Алваро Силвестре. Увидев ее на кухне, Мариана испугалась:
— Что такое, соседка?
— Жасинто?
И та задрожала.
— Пошли в его комнату.
