А этот вечный страх перед неизвестным, невидимым… Он так крался по комнате, словно на ногах у него было много длинных пальцев, а на руках щупальца. Мне казалось, будто я нечаянно могу на них наступить или раздавить их… Да, такой вот страх; каждую ночь этот страх заставлял его дважды, а то и трижды вскакивать с постели. «Стой, — пронзительно вопил он. — Он же так с рельсов сойдет!» Или: «Таможенный контроль! Что, опять без документов? А ну, марш на выход!» Иногда же он просто вопил: «Ой-ой-ой! Только не бейте!» И еще: «Капут!» Или: «На помощь! На помощь! Воры!» А когда я его будила, он впивался когтями в мое плечо: мол, не слышу ли я внизу террористов? И мне приходилось вставать и проверять, все ли в порядке. Вот так лежать, без сна… Он теперь стал спать только при свете, а я при свете не могу уснуть. Порой мне чудилось, будто я лежу в комнате, где умирает мой отец. За ширмой тоже все время горит лампочка… И рядом тоже лежит мертвец, но вдруг мертвеца словно кольнет, он застонет и сядет в постели… Тут можно только закричать… Нутром кричать, чтобы он ничего не слышал, словно белая сосулька заткнула горло… И дышать нечем…
Нет, погодите, я… Понимаете, это словно черный занавес… Последнее время, когда мне задают вопросы, он иногда падает… Значит, спрашиваете, как у нас все было по вечерам? Я теперь не могу себе представить его лицо… Пуля прошла через верхнюю челюсть… разорвала сверху донизу… попала как раз в то место, где у него над губой черная щеточка… я бритвой ее… Нет, я не целилась, вот это неправда! Я даже не знала, что он заряжен… Я просто оборонялась… Бессмысленный спектакль все, все…
Необходимая оборона? Да, да, одну минутку. Звонило, звонило каждый вечер. Этот дьявол приучил меня закрывать за ним все щели. «Смотри не вздумай никого впускать!..» Я ему открываю. Едва дверь открыта, он поворачивается ко мне спиной. Не крадется ли кто за ним? Не прошмыгнул ли кто украдкой? Пятясь задом, он вступает в холл, захлопывает дверь и закрывает ее на цепочку и лишь тогда оборачивается и глядит мне в лицо. Прислонившись спиной к двери. «Добрый вечер!» — говорит он, но звучит это так, словно он спрашивает: «Ну ты небось опять чего-то натворила?» Я молча киваю. Он устремляется вперед и при этом всегда старается не коснуться меня, я для него преступница, низкое существо. Размашистыми шагами — к дверям гостиной. Бесшумно открывает и закрывает снова. Я про себя ликую. Вы только представьте себе каждый вечер его разочарование: ведь он каждый раз втайне надеется, что кто-нибудь или что-нибудь… А тут все, как на грех, в полном порядке!
Внося в комнату ужин, я слышу сопение — уж верно, он лежит где-нибудь на спине под своей моделью. «А, чтоб тебе пусто было» — его излюбленное ругательство, и потом сопение. «Есть пора!» — выкликаю я. Он яростно хрюкает, но тотчас вылезает из-под модели и садится за стол.
Любезно? Какое там любезно. Наоборот. Просто он хотел как можно скорей развязаться с ужином. Он жевал, жевал и безостановочно барабанил пальцами по столу, ни разу не поднял взгляда, ни разу не сказал «спасибо». Еда стала для него тягостной необходимостью. Такие, как он, ненавидят все, что становится между ними и их безумием, все как есть, я хочу сказать — такие, как он, то есть ненормальные. Да он бы растоптал мои глаза, как… как кротовый холмик, окажись я у него на дороге. Он воспринимал слухом только одно слово — «вокзал», он только его понимал, он накалывал голубцы на вилку, словно это был кошачий помет. Помню, я однажды спросила его, понравилась ли ему моя стряпня.
«Лёчбергер — мастер своего дела! — ответил он на мой вопрос, не переставая уписывать голубцы. — Как по-твоему?» В ту пору он тянул линию через Бернские Альпы, а Лёчбергером окрестил шеф-повара, которого купил у Бахмана и вмонтировал в вагон-ресторан Берн — Бриг.
Помыв посуду, я включаю радио, хотя и не на полную громкость, чтоб был слышен живой голос, потом иду в гостиную, протискиваюсь с вязаньем в узкий проход между стеной и моделью, сажусь на табуретку. Теперь Лока немного отпускает страх: теперь я у него под надзором. Иногда он даже насвистывал старомодные шлягеры вроде «Стамбул — Константинополь» или даже обращался ко мне: «Готово!»
«Что готово-то?» — думала я про себя.
«Полюбуйся, Тендерчик, линия до Романсхорна завершена, чтоб тебе пусто было! Вот только завтра надо скоренько прикупить у Бахмана три тормозных упора, не то мои экспрессы прямиком сиганут в Боденское озеро. Если, конечно, до завтра ничего не случится. Углядеть трудно».
«Да», — отвечаю я.
Он стирает пыль с озера либо начинает прокладывать очередной кабель — не настоящий, разумеется, а проволочку.
«Нет, так ничего не выйдет. А ну, Тендер, перешли-ка мне с „Часовщиком“, — (так назывался у него один поезд), — перешли-ка мне с „Часовщиком“ тормозной упор из тупика в Валлорбе. Прицепишь платформу, а того лучше, возьмешь полувагон из депо и зажмешь упор между стойками. Сейчас переведу стрелку».
«Да», — говорю я.
