Но вот настало воскресенье, когда чаша переполнилась. Все вдребезги… На нашем красивом персидском ковре — жаркое, соус. Я рухнула вместе с полным подносом: споткнулась о паровозное депо. Тут я первый раз в жизни здорово рассвирепела, сказала все, что я о нем думаю, и пригрозила никогда больше для него не стряпать, если он немедленно не уберется из столовой со своим чертовым хламом. Это произвело впечатление. В тот же день он размонтировал несколько путей и строений. Я торжествовала: вот, мол, я ему дала понять. И правда, несколько дней он ползал передо мной на брюхе. Я уже думала, что теперь моя взяла, как вдруг однажды он приходит и говорит: «Знаешь, Тендер, а Бахман…» У меня прямо в глазах потемнело… Понимаете, вечером, прямо с порога: «Знаешь что, я построю модель Швейцарии в гостиной. Семь метров на пять». С жильем нам здорово повезло — второй этаж, дом двухквартирный, построен в двадцать шестом году, комнаты просторные. «Бахман поставит мне все оборудование, орех и дуб индийский. Можно будет открыть движение сразу на двух или даже на трех уровнях, а столовая целиком перейдет в твое распоряжение. Здорово! Скажешь, нет?» Что я могла сказать?
Итак, он демонтировал все устройство, набралось пять полных ящиков, потом начал скатывать ковры, притащил пылесос. «Лок, — запротестовала я. — Лок, это ты хватил через край, теперь послушай меня. Ковры ты не сдвинешь ни на миллиметр. Ясно тебе? Я купила их на
Нет, бить он меня после этого никогда больше не бил. С меня и одного раза хватило. Он для меня стал вроде домашнего дурачка… Когда я была молодой, такие еще встречались. Их считают безобидными, не держат под надзором, а они вдруг ни с того ни с сего поджигают амбар либо насилуют родную сестру… Помню, у Бухеров такое случилось. После этого жалости как не бывало, их начинают бояться, но об этом никто не должен знать. Для меня всего важней был не сам удар, а глаза — они вспыхнули таким зеленым светом, прямо ледяным. Тут я рухнула возле стены, как продырявленный воздушный шарик, я сдалась. Мне чудилось, будто лавина увлекает его за собой, мимо меня, а я стою рядом, протягиваю руку, нет, это не рука, а сухая ветвь… Смешно, правда? По стенке, ощупью я пробралась на кухню… мне надо было за что-нибудь держаться… Я громыхала крышками, суетилась, кашляла. И вдруг мне разом полегчало: «Слава богу, у нас хоть детей нет». По крайней мере от этого меня бог избавил — ко всем бедам еще тащить на своем горбу полное гнездо недоумков. С того вечера я его больше к себе не подпускала. Теперь это уже ни к чему! Пусть брюхатит свою железную дорогу. Стол и стулья перекочевали на чердак, картины и ковры — в спальню. Явился Бахман и смонтировал основание модели, четыре двадцать на шесть двадцать, с каждой стороны осталось по сорок сантиметров для прохода. Когда деревянные козлы уже были доделаны и стояли посреди пустой комнаты, на Лока вдруг напали сомнения. С чего начать? Я пожимаю плечами. Среди ночи он будит меня. «Отдых в Тессине, — говорит он. — Как это я сразу не сообразил? Конечно, мы начнем с солнечного Тессина, тогда через полтора месяца я смогу провести там очередной отпуск».
Люди тыкали в нас пальцами. «Придурок вокзальный!» — кричали дети. И еще: «Вон Лок тащит свой Тендер!» Это они у старших подцепили, паршивцы эдакие.
Вы спрашиваете, откуда взялось «Лок и Тендер»? Вы, конечно, знаете, что такое тендер? Это полувагон с припасами для локомотива — водой, углем. Но Фриц отыскал в каком-то словаре, что «tender» по-английски значит «нежный». Это было еще в те времена, когда он ластился ко мне. Он и в постели говорил: «Тендерчик, для нас открыт зеленый свет!» Или: «Иди ко мне, Тендерчик, семафор поднят». Идиотские шутки. Верно? Ну, я в ответ и назвала его «Лок», сокращенное от «локомотив». А уж под конец мы только так друг друга и называли. Я ему «Лок», он мне «Тендер». Мауреры, что живут под нами, это проведали и разболтали людям.
