Ответственность! Черта с два! Ему бы просто ограничить свой бзик, поменьше накупать железных дорог. Так нет, он не пожелал. Каждую субботу с тупой бараньей мордой сует мне в руки пакет. «Для тебя, моя радость». Рельсы, локомотивы, товарные вагоны, пассажирские, вокзалы, туннели, стрелки, паровозные депо, будки, мосты, автоматические шлагбаумы и здоровенный трансформатор. Под конец я вообще перестала разворачивать пакеты, но он все равно вырывал свои игрушечки у меня из рук и исчезал в столовой. «Можешь и вообще не показывать», — говорила я, а про себя думала: «Вот шмякнуть бы их об стенку».
Если бы вы спустя два года после нашей свадьбы заглянули к нам в столовую, вам бы пришлось с лупой в руках отыскивать клочок свободного места между рельсами и ножками комодов, стульев и столов. А знаете, какие мысли приходили мне в голову, когда я открывала дверь? «Вот они лежат, оба ребенка, которые могли бы у меня быть». Мне так хотелось вырастить хотя бы двоих детишек.
Южная сторона, балкон во всю длину гостиной и столовой, целых десять метров — вы себе можете это представить? — ухлопаны на такое… Первые шесть лет я вела учет: 157 тысяч он вышвырнул в окошко, почти все жалованье, все мои сбережения…
Да, совместное владение имуществом — это была большая ошибка. Потом я перестала вести учет, когда он ухлопал последний пфенниг из моих сбережений на покупку двадцать пятого начальника станции. Помнится, это был Тунер.
Нет, как помощник начальника Фриц Бонер никогда не давал оснований для жалоб. Правление дороги считало его вполне исправным служакой. Хотя, между прочим, когда умер Ховальд, на его место через голову Фрица посадили Бюргина, мальчишку, птенца желторотого… сопляка двадцати восьми лет… Ах, как я тогда разозлилась… А Локу было на все наплевать, у него дома была собственная психушка, где он мог по своему усмотрению командовать всеми начальниками всех станций Швейцарии. Да, Бюргину, между прочим, тоже под сорок… Как бежит время!..
До чего я испугалась, когда мы с Локом отправились посмотреть новорожденного у Мауреров, их Сузи… Вы ведь знаете, Мауреры — это которые живут на первом этаже… Малютка раскрыла синие глазенки — кстати, через два месяца они стали карие — и захныкала. Я перевела взгляд… «Господи, какая развалина! — подумала я. И только потом: — И это мой муж!» Серые волосы, серая кожа, плешь, вокруг носа и на руках — красные пятна. «Вот за это ты вышла замуж! Вот за это самое, а ребенка у тебя до сих пор нет!..»
Вы, верно, думаете, он помогал мне по хозяйству? Как бы не так. Вы ведь нашли несколько счетов за субботние покупки. В каждом написано: «Бахман — 3 фр.». Я не видела другого выхода: не выделяй я ему каждый раз по три франка из денег на хозяйство, чтобы он мог купить пару прямых рельсов и пару гнутых, он бы куска хлеба в дом не принес.
Да, Бахман — это магазин игрушек. А двенадцать акров земли: морковь, козелец, шпинат, салат, цикорий, капуста коническая, латук, помидоры, бобы, ревень, клубника, малина, крыжовник да вдобавок три клумбы летних цветов, — все тащила я на своем горбу. Ничего не скажу, мне это было в охотку, но ох как нелегко, уж можете мне поверить, весной перекопать двенадцать грядок, осенью все подготовить к зиме; меня после этого ноги не держали, а он знай себе сидит в столовой и мастерит. Вот они, мужья-то наши…
Я знаю, попадаются и другие. Причем на словах Лок тоже всегда занимался нашим садом. У него хватало даже наглости, едва я заведу речь об отпуске, говорить, будто его нельзя бросать без присмотра. А на деле он просто не хотел расставаться со своими игрушками. Я ведь договорилась с Маурером Альфонсом, это который живет под нами, что, если кто из нас уедет, другой будет за него поливать. А на курорте каждый раз одна и та же песня. Ему все было не по вкусу. Если на небе облака, он ворчит, что дождь льет без продыху, если солнце, он не выходит на улицу, боится солнечного удара. Питание его не устраивало, вечные жалобы в дирекцию. А потом и вообще стало не хватать, я имею в виду — денег стало не хватать. Я только одно помню: когда истекли четырнадцать дней последнего отпуска, я возблагодарила бога… И сама потащила домой с вокзала два тяжелых чемодана, чтобы ему успеть до закрытия побывать у Бахмана и купить еще пять тупиковых упоров. К концу отпуска он уже ни о чем другом не мог ни говорить, ни думать. Вернулся, сияя во весь рот, — я еще не успела разобрать вещи, — сообщил, что нигде не чувствует себя так хорошо, как дома, и скрылся в столовой.
