К а т а. Нет, не думаю. Но представьте себе, что я остаюсь здесь наедине с этой корзиной и с уравнением со множеством неизвестных — кто же все-таки послал мне цветы, может, мне пришло бы в голову, что это мой муж — вы же вчера слышали, — что это его вдруг осенило.
В е р а. Вот видите, какая я дура… я об этом даже не подумала. Меня просто умилило, какая чудесная идея пришла в мою башку. А сегодня до обеда я как раз свободна… то есть я отпросилась в райсовет — и мчалась как сумасшедшая, чтобы совершить этот идиотизм прежде, чем пожалею свои деньги. Знаете, как это бывает, никак не успокоишься, пока не сделаешь что-то.
К а т а. Еще бы, со мной это тоже бывает… Но что вы, собственно говоря, хотели выразить этими цветами? По сути дела, даже не от своего имени, а от имени всего человечества, — как будто это оно прислало. Раз уж вы здесь, можете мне сказать. Пожалели меня?
В е р а. Я? Вас? Да чтобы такая, как я — я и называть-то себя не хочу, — пожалела тетю Катоку?
К а т а. А почему бы и нет? Что ж тут удивительного. После всего, что вы здесь услышали. Наверное, и Лиди вам кое-что рассказывала.
В е р а. Лиди! Она благоговеет перед вами… кумир, как прежде говорили. Я тоже хотела, как прихожанки храма старой Буды, те, что обычно подсовывают лилии под мышки статуи пресвятой девы… Вы видели?
К а т а. Вы так думаете?
В е р а. Вы такая хорошая, умная, к вам люди, как животные к источнику, ходят… Я, правда, этого никогда в жизни не видела, только по радио слышала…
К а т а. Все это болтовня, выражаясь вашим языком. Правда здесь лишь то, что, как и другие, вы хотели бы, чтобы существовал источник, из которого можно почерпнуть немного веры в жизнь. Если вы его найдете, покажите и мне.
В е р а. Вы к тому ж еще и скромная. Я, особенно раньше, если какой-нибудь симпатяга на меня оборачивался, сразу воображала, будто я восхитительное создание, сразу на пять сантиметров от гордости вырастала. А ведь что такого, если на человека как на самку смотрят?
К а т а. Вот видите. А другие это считают великим благом. Что по крайней мере ими не пренебрегают как самкой. Ну, хватит, давайте поговорим серьезно. Почему вы уже не такая, как прежде? И как пресвятой Марии, которой я в вашем воображении являюсь, бросаете свою недельную зарплату?
Лиди говорила, что у вас проблемы.
В е р а. Ничего интересного… мои проблемы вовсе не интересны.
К а т а. Но я и правда с радостью вас выслушаю. Просто я вчера была слишком издергана. Я, верно, отбила у вас охоту?
В е р а. Нет, что вы! Просто я поняла…
К а т а. Но почему? Не всегда же я в таком состоянии, как вчера или сегодня… Договоримся на какой-нибудь другой день, можно даже с Лиди.
В е р а. Нет, только не с Лиди. Ей известна лишь одна сторона моей жизни в кафе, да и то только послеобеденная.
К а т а. А есть и другая сторона?
В е р а. Есть.
К а т а
В е р а. Была. Меня исключили из третьего класса гимназии. Это так называемая… ну, в общем, мужчины на меня оборачивались. Но я в то время еще очень наслаждалась тем, что во мне есть нечто, отчего глаза мужчин лезут на лоб, а женщины икают от зависти.
К а т а. Это не так уж плохо, насколько я помню.
В е р а. Плюс ко всему, я записалась в спортклуб. Весной теннис, летом гребля.
К а т а. Так вы попали в кафе-кондитерскую?
В е р а. Да, один из приятелей отца работает в тресте.
К а т а. И это кафе не то место…
В е р а. В особенности для человека с такой слабой волей.
К а т а. Вы уж слишком сильно выражаетесь; в конце концов вы трудящаяся женщина. Согласно нынешней морали никого не касаются ваши личные дела.
В е р а. Но дела эти все-таки существуют… В монастыре, поверьте мне, я могла бы прожить без мужчин многие годы. Но здесь, вы же знаете, как бывает: заказывая чашку крепкого кофе, со мной может любой заговорить, а кому уж очень захочется — сама не знаю почему — вскружить голову… К тому же это хоть какое-то развлечение, если угодно, в нашей будничной жизни.
