Современная венгерская пьеса полностью

Х а б е т л е р. Вполне можно обойтись и одной свечой. По-моему, если у человека нет подходящего заработка и с деньгами туго, то надо очень и очень подумать, прежде чем тратить. Стоит только легкомысленному человеку начать транжирить, и ему каюк, сроду не встать на ноги. По крайней мере я так считаю.

М а р и я  П е к. Заткнись ты наконец!

Х а б е т л е р. Опять начинаешь? Как бешеная свинья… (Штадингеру.) Что, по-твоему, хорошо, когда баба все время орет?

Ш т а д и н г е р (явно неохотно вмешивается в их свару). По-моему, Мария, нельзя так себя вести.

М а р и я  П е к. А он чего мелет! Жрать нечего, в трубах вода замерзла, я уж и не знаю, во что бы еще завернуть ребенка, а этот идиот несет чушь о какой-то там бережливости!

Х а б е т л е р. Все равно не к чему орать! Слов нет, мы действительно попали в довольно таки кошмарное положение, но именно поэтому нельзя забывать о бережливости.

М а р и я  П е к. Ну, слышишь? Этому все одно талдычь, что ослу!

Ш т а д и н г е р (нехотя). По-моему, Яника, уж коли попал в преисподнюю, так нечего гроши считать. Грошей там все равно не найдешь, одни только муки.

Х а б е т л е р. Я готов согласиться. Но тем не менее считаю, что не пристало матери семейства вести себя так легкомысленно и безответственно.

М а р и я  П е к. Да ведь он набитый дурак! Не стоит попусту и слов тратить, дурак он и есть дурак!

Х а б е т л е р. Ну вот, опять ты начинаешь! И с матерью моей так же вела себя. А меж тем тебе не мешало бы стать бережливее!

М а р и я  П е к. Ну и убирайся к своей матери! Пусть она экономит!

Х а б е т л е р (ухмыляется). Небось хотела сказать к «распроклятой» матери?

М а р и я  П е к. Ты еще измываешься, душегуб!

Х а б е т л е р. Мой тебе совет, заткнись или думай что говоришь!

М а р и я  П е к. Заткнись? Да что я тебе — тварь бессловесная, чтобы помыкать мной? Выродок ты!

Ш т а д и н г е р (кричит). Перестаньте вы наконец!

М а р и я  П е к. И ты на меня орешь? (Принимается плакать.)

Х а б е т л е р (тихо). Спите, уже поздно… А я пойду, вдруг какая работа подвернется. (Гасит последнюю свечку, выходит.)

Теперь свет проникает только через окно с улицы — призрачный свет газового фонаря. Ребенок в корзине принимается плакать.

М а р и я  П е к (успокаивая ребенка, тихонько напевает).

Штадингер устраивается в объятиях скорбящего ангела, заворачивается в грубое шерстяное одеяло, крестясь, резко взмахивает правой рукой и дрожащим голосом читает молитву.

(Сдержанно.) Йожика, прошу тебя, не размахивай руками. Богу это без надобности, а дите, того и гляди, окочурится от страху.

Ш т а д и н г е р (в смущении перестает молиться). Не сердись, очень уж мне холодно. И если можно, передвинь корзину за надгробие. (Тихо продолжает молиться.)

М а р и я  П е к (испуганно смотрит на Штадингера, затем поднимает бельевую корзину и уносит ее за памятник. При этом не перестает напевать). Баю-бай, баю-бай, поскорее улетай…

Ребенок успокаивается, замолкает, но она продолжает напевать тоненьким голоском. На ступеньках подвала появляются  с о л д а т ы  с журавлиными перьями на шляпах{85}, останавливается внизу, давая дорогу прапорщику. Прапорщик Подходит к Штадингеру, останавливается у того за спиной.

П р а п о р щ и к. Добрый вечер, Штадингер!

Штадингер вздрагивает, поворачивается к прапорщику. М а р и я  П е к  выходит из-за памятника.

(Сверяется по бумажке.) Ну, приятель, где ты родился?

Ш т а д и н г е р. В Надькеси{86}.

П р а п о р щ и к. Когда?

Ш т а д и н г е р. Десятого сентября тысяча восемьсот девяносто первого года.

П р а п о р щ и к. Имя матери?

Ш т а д и н г е р. Жофия Пек.

П р а п о р щ и к. Ты служил у красных?

Штадингер кивает.

Воевал?

Штадингер кивает.

Нечего кивать, приятель! Воевал или нет?!

Ш т а д и н г е р. Воевал.

П р а п о р щ и к. Вот так-то лучше! Где?