(Изображает, как встретит его завтра утром капитан, представляя удивительно похоже.) «А, так ты явился ко мне, солдат. Ты сберег мою симфонию? Благодарю тебя, солдат, ты молодец. Ибо наступит пора, когда люди забудут о войне. Перестанут говорить о море пролитой крови, о бессмысленной смерти. Не станут больше ненавидеть немцев в этой злосчастной стране».
У Марии Пек вырывается смешок, Хабетлер тоже начинает хохотать, оба долго не могут остановиться. Сцена погружается в темноту, но и в темноте слышится безумный хохот. Постепенно смех затихает, усиливается барабанный бой.
Картина седьмаяМрачная комната с зарешеченным окном и сейфом. В и л ь м о ш М а т ь я ш неподвижно, выпрямившись, сидит за письменным столом. На груди у него множество наград. Он трезв. Бледен. Взгляд серьезный, настороженный. Ухоженные руки дрожат, на пальце сверкает дорогой перстень.
С о л д а т (вводит в комнату Хабетлера). Господин капитан, честь имею доложить, Янош Хабетлер явился.
М а т ь я ш. Можешь идти.
С о л д а т уходит.
Стало быть, ноты целы?
Х а б е т л е р. Так точно, господин капитан! (Вытаскивает из кармана ноты, кладет на стол.) Я очень берег вашу симфонию, господин капитан, можно сказать, даже при самых тяжелых обстоятельствах.
М а т ь я ш (растроганно улыбается). Спасибо, друг мой. (Углубившись, перебирает пожелтевшие листы, горящими, глазами пробегает ноты, читает их.)
Во дворе гремит барабан.
Ты знаешь послание апостола Павла? (Какое-то мгновение молчит, затем тихо.) «Несть человека, кто бы разумел, несть никого, взыскующего бога. Все стали неверны и суетны. И несть человека, добро творящего. Пасти их подобны разверстым могилам, язык их дан им для лжи, на устах их яд аспида. Ноги их проворны лишь на побоище. Путь их вечная пагуба и тщета. И пути мира неведомы им. И потому мы считаем, только верой спасается человек, но не законоположениями»{88}.
Снова раздается бой барабана, сначала тихо, потом все сильнее.
(Меняет тон. Продолжает горячо, с воодушевлением.) Я хочу написать симфонию, подобную гласу божию, и гимн пресвятой троице, и языческую венгерскую музыку с литаврами и тарогато, и произведение для большого симфонического оркестра. (Неожиданно умолкает.) Мне чертовски жарко. (Подходит к окну, становится серьезным. Делает знак Хабетлеру, тот послушно и с любопытством подходит.)
Во дворе идут приготовления к повешению, раздаются слова команды. Барабан затихает.
Кончено. (Отходит от окна, садится за письменный стол. Вновь обретает военную выправку. Закуривает сигарету, какое-то мгновение, прищурившись, разглядывает Хабетлера, затем предлагает ему сигарету.) Скажите, а как бы вы вели себя на месте того, осужденного, во дворе?
Х а б е т л е р (молчит, затем тихо). Как-то на итальянском фронте я хотел снять кожаную тужурку с убитого вражеского летчика и еле ноги унес. Других грехов за мной нету. Я сражался, имею награды, против закона никогда не шел. А когда вернулся из отпуска, моя рота исчезла. Да вы, наверное, помните, господин капитан.
М а т ь я ш (рассеянно кивает). Повешение — это не шутка. Я наблюдаю за ними в последние минуты. Все ведут себя по-разному. Вот вы пошли бы на виселицу тихо, покорно, плача, с поникшей головой. Я — нет… (Пауза.) Скажите, друг мой, вы женились?
Х а б е т л е р. Да, господин капитан. Уж и дочка народилась.
М а т ь я ш. На что вы живете? Где-нибудь работаете?
Х а б е т л е р. Перебиваемся случайными заработками.
М а т ь я ш. Вы ведь каменщик?
Х а б е т л е р. Никак нет. Я плотник.
