К а т а. События десятилетней давности и настоящие? Кто знает. Кто поймет род человеческий? Во всяком случае, не я. Эрнё, как я уже говорила, высмеивал нашу дружбу… Но под конец на горизонте уже появилось небольшое облачко. Во всяком случае, я почувствовала облегчение, когда она ушла от нас и поступила работать. Раза два она потом забегала к нам — уже после замужества. Она вышла замуж за инженера.
С и л а ш и. Но, насколько мне известно, они разошлись…
К а т а. Ее муж в пятьдесят шестом эмигрировал. Для меня осталось неясным, почему он уехал без нее. Я еще ее жалела. Эрнё как-то раз упомянул, что она была у него, просила работы. Квартиру свою она продала, имущество прожила… Позже я спросила, смог ли он ее устроить. Он ответил только, что пока не решено. Я еще подумала, что ему неприятно мое напоминание. Он вообще-то не особенно любил оказывать протекцию.
С и л а ш и. Думаю, для вас лучше считать это случайностью…
К а т а. Что?
С и л а ш и. Что эта женщина — ваша бывшая няня. И не ищите тут чего-то рокового.
К а т а. Не все ли равно теперь, что я ищу. Сердце мое все поняло в ту минуту, когда я увидела на склоне их фигуры. Даже в минуту смерти они будут стоять перед моими глазами как олицетворение человеческой неблагодарности…
С и л а ш и. Благодарность — это чувство, проявляющееся в затишье. В пылу страстей оно неспособно проявиться.
К а т а. Пыл страстей! Какой тут пыл? Маленькой Матильде вновь захотелось подняться туда, откуда она скатилась. А для этого наиболее целесообразно воспользоваться старыми, хорошо знакомыми слабостями дяди Эрнё. Она с благоговением слушает его планы реорганизации завода. Уже тогда она слушала с таким же преданным выражением лица, если Эрнё иной раз снисходил до нее и рассказывал ей о чудесах техники.
С и л а ш и. Если все обстоит так, как вы рассказываете, что они могут отнять у вас?
К а т а. Что? Теперь уже ничего! Все, что можно было, я отдала сама.
С и л а ш и. Что именно?
К а т а. Свою жизнь.
С и л а ш и. Это не совсем так… Во-первых, вы живете.
К а т а. Лишь для того, чтобы оплакивать свое украденное прошлое.
С и л а ш и. Прошлое — ваше неотъемлемое достояние, и никто не в силах отнять его у вас.
К а т а. Молодой женщине никогда не почувствовать того, что чувствовала я… там. Ее бы до такой степени не обидели, не унизили. Она еще за все в жизни может расплатиться. У нее в руках козырь: она сама. Но что могла сделать я? Повернуться и бежать, во всяком случае, очень спешить — так, что я чуть не упала, вскочив в автобус.
С и л а ш и. У вас тоже есть козырь.
К а т а. Да. Сорок два года — не так уж страшно. Можно еще себя подремонтировать и на склоне лет наскрести горсточку идиллий. Если б я не изуродовала себя этой столь достойно оплеванной верностью. Если б я не подавила в себе здорового инстинкта.
С и л а ш и. Я думал не об этом…
К а т а. Но я думаю об этом, и к тому же постоянно. Как в темной башне прохожу я по своей жизни, тщетно стуча в замурованные окна. Сразу же после освобождения я попала на работу в лабораторию одного завода, руководитель которой… Вы, вероятно, слышали о нем — он одновременно с с англичанами провел первый опыт с радиолокатором. А, да что говорить! Где свидетельство, которое выдается за подобное самоотречение? Где тот банк, коль скоро мы отменили бога, в котором оно разменивается? Мужчина, знающий больше меня, одной со мною профессии и каждую минуту находящийся рядом со мной… Правда, мои воспоминания порой иллюзорны. Может, их приукрашивает так долго сдерживаемое, а сейчас бурно прорвавшееся чувство неудовлетворенности? Но тогда у меня уже было двое детей, а муж — в плену. Его увели прямо на улице, весной сорок пятого года. Тогда это было просто подло с моей стороны! В результате его подцепила какая-то пустышка; первая его жена погибла от осколка во время бомбежки. Это было самое большое окно — настоящие ворота. Остальные я заделала значительно проще…
С и л а ш и. Вы говорите: окна… Но действительно ли был через них выход…
К а т а. Да, и в этом-то весь ужас! Я переношусь в прошлое и заново переживаю свои решения.
С и л а ш и. Вы и сейчас решили бы точно так же.
К а т а. Да, как будто бы и нельзя иначе. Но, быть может, это всего лишь мираж. Потому что, возможно, не характер определяет наши решения, а решения — характер. Позже щель казалась мне все более узкой, заделка окон все быстрее… пока я не оказалась замурованной в этой тюрьме настолько, что почувствовала: у меня даже никогда и не было возможности выбора.
С и л а ш и. А если б вы в первом или последующих случаях выбрали другое, вы уверены, что…
К а т а. Даже в самом худшем случае я привыкла бы, что сегодня сплю в постели одного, завтра — другого…
С и л а ш и. Словом, мы промахнулись с нашей нравственностью.
К а т а. Да, моральная надстройка относительна. Нельзя жить моралью прошлой эпохи. Мы там, в Сегхате, на основе романов, склонности своего сердца и при поддержке учителя составили рецепт благородства.
С и л а ш и. И это анахронизм? Это повлекло за собой наказание? Я сегодня уже слышал подобное обвинение.
