— Видели вы этих людей, когда они явились сюда сегодня утром? — продолжал Олат. — Ведь мы их хорошо знали, но на самом деле они совсем не те, за кого мы их принимали. Вот если бы взглянуть сейчас на Иоаннины зарисовки, перемена эта была бы особенно разительна. А что, Иоанна рисует по-прежнему? — спросил он Келлерта.
— О ней потом! — перебил его директор гимназии.
— Почему потом? — спросил Олат. — У нас, собственно, был другой план, — сообщил он Келлерту. — Мы полагали, ты приедешь раньше и мы все вместе сходим на могилу Тадеуша. Ведь ты хотел бы побывать на его могиле?
— Мой сын ни в чьих посещениях не нуждается, — решительно заявил Брызек.
Перед глазами Келлерта снова возник Тадеуш. Вот он идет по садовой дорожке в обнимку с Иоанной, а Келлерт, не замеченный ими, притаился за развесистым каштаном, — с мотыгой, в рабочем комбинезоне.
Пожилая женщина опять принесла бутылку вина.
— Еще одна! — воскликнул Олат.
— Самая выдержанная и действительно уже последняя, — заметил Жмурковский.
— Ее-то мы как раз и ждали! — сказал директор гимназии. И когда вино налили, он встал с бокалом в руке и продолжал: — Все мы, сидящие за этим столом: Ежи Келлерт, Михал Олат и я — несколько лет провели под гостеприимным кровом пана Жмурковского, жили у него, что называется, на даровых хлебах.
— Вы, пан директор, как всегда, преувеличиваете, — перебил его Жмурковский. — Как вам известно, Келлерт работал за садовника, причем работал на совесть, вы занимались тайным обучением, не говоря уж о том, что мы все…
— Не все, — прервал его Пшестальский, взглянув при этом на Келлерта.
— …Что все мы принимали участие в борьбе с оккупантами, но то был долг каждого поляка.
— Мы пережили вместе немало тяжелых минут, — продолжал Пшестальский. — Это нас сблизило. По крайней мере так нам казалось. Мы играли в бридж, пили доброе вино из здешних погребов. Не раз открыто высказывали свои взгляды. И вы тоже (это относилось к Келлерту) делились с нами своими мыслями или делали вид, будто так думаете. Мы относились к вам с большим уважением. Читали ваши книги. И молодежь не только в моей гимназии, — во всех школах Польши по вашей «Легенде Вислы» училась любви к родине, готовности пожертвовать ради нее жизнью.
— Мной написаны и другие книги, — вставил Келлерт.
— Вам неприятно упоминание об этом романе? А что еще хотелось бы вам вычеркнуть из своей биографии? Так вот, мы полагаем: годы, проведенные вместе, дают нам право судить о ваших поступках.
— Кто дал вам это право? — резко спросил Келлерт.
— У нас есть на то основания, и вам это известно. А у меня и профессора Брызека имеются особые причины…
— Вы мне льстите, пан директор, — вмешался Брызек. — Я обыкновенный сельский учитель, а не профессор…
— Перестаньте, — оборвал его Жмурковский. — Каждый вечер повторяется одно и то же.
— Так вот, — продолжал Пшестальский, — у нас имеются особые причины. Что вы сделали с моей дочерью? Вы завладели всеми ее помыслами, подчинили ее себе. Ей всего девятнадцать лет. А вам сколько? А с Тадеушем, с памятью о нем как поступили вы? Вы надругались над ней!
Келлерт встал.
— Куда вы? В это время все дома заперты. Вас никто не впустит. Вы боитесь наших обвинений? Нашего суда боитесь?
— Ничего я не боюсь. Вы никакого права не имеете меня судить!
— Однако вы все-таки сели. Смелей! Поднимите свой бокал! Что же в вас заговорило — мужество или трусость? Вы всегда отличались некоей двойственностью, ощущается она и в ваших романах, но это не мешало нам преклоняться перед вашим талантом. У нас не было расхождений в главном. Правда, вы отказывались вступить в организацию, но мы приписывали это нежеланию известного писателя заниматься политикой. Мы вас оберегали, но тайн от вас не имели. И высказывания ваши не давали повода полагать, что вы займете такую позицию. И вот писатель Ежи Келлерт изменил своим убеждениям. Отрекся ото всего, во что верил или делал вид, что верит. Ему воскуряет фимиам люблинское правительство, он — приверженец новой культурной политики. Мы читали ваше интервью в «Речи Посполитой». И статью в новом журнале, названном «Возрождение». Прочли и об издании вашего романа. А «Легенду Вислы» тоже переиздадут? Нет, вы от нее отреклись. Вы предали самого себя и нас. Предали Тадеуша, опубликовав в «Речи Посполитой» его предсмертные воспоминания. По какому праву вы это сделали? По чьей указке? Может, вы соизволите объясниться или предпочитаете хранить гордое молчание?
— Каждый человек вправе изменить свои убеждения, — вмешался адвокат Возницкий.
— Вы что, пан адвокат, намерены выступить с защитительной речью? Изменить или отречься от них? По-вашему, это одно и то же? Вы не считаете, что Келлерт обязан дать объяснения?
— Каждый вправе отказаться от дачи показаний, — пробормотал адвокат.
— В таком случае, — сказал Пшестальский, — мы будем опираться на известные нам факты. И исходя из этого, вынесем свой приговор.
