Это противоречило бы нашим задачам, пояснил он мне, когда русские ушли. Они отправились прорываться из окружения, а мы двинулись в глубь леса. Лесная дорога так и стоит у меня перед глазами, будто это длилось целую вечность и длится до сих пор. Нашу колонну сопровождал глухой рокот — это с опушки леса доносились отголоски боя. Майор ехал в бричке, бойцы шагали следом. Дорога становилась все уже, казалось, мы вступаем в призрачное какое-то царство, откуда нет выхода, и эти обомшелые ели и низкорослые деревья провожают нас в последний наш поход в никуда.
Будучи адъютантом майора, я шел рядом с бричкой и видел его лицо: оно было неподвижно, как маска, словно он не замечает дороги и вообще ему ни до чего нет дела; словно не он, а кто-то другой отдал приказ двигаться в направлении болот, удаляясь от сражения, которое все еще продолжалось, и тем самым отрезая последнюю возможность прорваться из окружения. Потом я понял: его тяготило чувство ответственности, он силился, но не мог избавиться от него.
Мы приближались к болоту. Ноги вязли в топкой грязи, проваливались в мочажины. «Затаиться в болоте», — гласил приказ. Немцы, дескать, не рискнут нас преследовать. Но прежде надлежало ликвидировать обоз, затопить орудия, и когда это было сделано — тем временем нас все сильней засасывало в болото, — боевой отряд уподобился скопищу теней, измученной, голодной, объятой страхом толпе. Почему нам не позволили сражаться? Во имя чего майор отказался действовать сообща с русскими? Я видел, как наши люди в поисках спасения разбегались самовольно, скрываясь в лесу, в болотных зарослях. Вот тогда майор приказал остановиться и вышел из брички.
Записывая, Келлерт точно своими глазами видел эту сцену, и сейчас она снова возникла перед ним… Худощавый, суровый майор с застывшим, словно неживым лицом, ни на кого не глядя, направляется в лес. Тадеуш идет следом за ним. Но на некотором расстоянии, чтобы тот не заметил его. Майор продирается сквозь густые заросли, с трудом вытаскивает ноги из трясины. Продолжается это довольно долго. Наконец он останавливается. Тадеуш тоже замирает на месте. Майор опускается на колени, как для молитвы. Но вот он расстегивает кобуру, вынимает револьвер. Выстрела почти не слышно. Тадеуш бегом кидается к нему — по лицу его хлещут ветки, он спотыкается, проваливается в болото. Наконец он наклоняется над майором.
Келлерту снова представилось, как он записывал последние слова умирающего: «Может, когда-нибудь кто-нибудь напишет, отчего так произошло. А может, не удастся всего выяснить или ненужным окажется. Потом я долго шел лесом сам не зная куда; встретил нескольких наших ребят и не знаю как…»
Келлерт отложил карандаш. Казалось, Тадеуш уснул. Келлерт склонился над ним и поцеловал в лоб.
Он кончил читать и взял бокал с вином. Комната освещалась керосиновой лампой, и лица присутствующих тонули в полумраке. На полу у его ног примостилась Иоанна, остальные сидели на кровати. Брызек спрятал лицо в ладонях, Пшестальский, Возницкий и Олат сидели не шевелясь, словно ждали продолжения, а Жмурковский встал и наполнил вином бокалы.
Молчание нарушил Возницкий.
— Я предпочел бы этого не слышать, — сказал он.
— Если бы он остался в живых, — прошептал Брызек, не отнимая рук от лица, — если бы он выжил, то, наверно, написал бы иначе.
— Ужасно, — словно очнувшись, пробормотал Пшестальский. — Вы, пан Ежи, конечно, вправе распоряжаться рукописью. Разумеется, с согласия отца покойного. Неизвестно, что будет через две-три недели, даже через несколько дней, но несомненно одно — до освобождения от немецкой оккупации остались считанные часы. О том, чтобы опубликовать воспоминания Тадеуша, и речи быть не может. Они предназначались исключительно для близких.
— Почему? — воскликнула Иоанна. — Папа, подумай, о чем ты говоришь?!
— Каждому народу, Иоася, необходима вера в легенду. И пан Ежи, как писатель, знает это лучше нас. Может, когда-нибудь, через много лет… когда недавнее прошлое станет уже историей. Иначе это будет предательством по отношению к покойному.
— Нет, ты не прав, — прошептала Иоанна, — я в этом убеждена. И знаю, почему Тадеуш диктовал именно Келлерту.
— Я уверен, пан Ежи, — директор гимназии сделал ударение на слове «пан», — вы не станете опрометчиво принимать решение. Есть вещи, которые непозволительно подвергать сомнению. А самоубийство майора, болото, куда направлялся отряд, — все это приобретает некий символический смысл.
— И вы страшитесь его? — спросил Келлерт.
— Это неправильная постановка вопроса. — Директор был несколько озадачен. — Страх тут ни при чем. Мне дорога память о Тадеуше и о тех, кто был там вместе с ним.
Внезапно наступило молчание. В открытое окно ворвался рев моторов, затем в коридоре послышались шаги, и женщина, которая подавала на стол, в платке вбежала в комнату.
— Ясновельможный пан, русские! — вскричала она, обращаясь к Жмурковскому.
