— Может, ограничимся просто ссылкой на то, что материал передал редакции Ежи Келлерт? — сдержанно заметил Венжик.
— Хорошо, — согласился Келлерт.
В приемной он увидел Иоанну. Она с беспокойством взглянула на него. Келлерт взял ее под руку, и они вместе вышли в коридор.
— Ты не должна была этого делать без моего разрешения. Я еще окончательно не решил, надо было подождать.
— Сколько можно ждать! — вскричала она и отпрянула от него. — Сколько можно? Ты все компромисса ищешь! Предпочитаешь одиночество! Гордое одиночество! Надо иметь смелость решиться на что-то! И воодушевиться! Терпеть не могу бесхребетность!
С этими словами она убежала.
Келлерт остался один. Когда он спускался по лестнице, его обогнал Венжик с листами гранок. Шедшая навстречу молодая поэтесса улыбнулась ему. На улице он остановился и смотрел на снующих мимо людей. Они были ему чужие.
Он сиротливо стоял в своей комнате у окна. Смеркалось. На улице было безлюдно. Он долго стоял так, будто чего-то ждал. И наконец увидел Иоанну: она шла под руку с поручиком Милевским. У подъезда Милевский поцеловал ее. Келлерт смотрел, как он ее целует, потом отошел от окна и сел на кровать. Когда Иоанна вошла в комнату, он ничего ей не сказал.
— Прости меня… — начала она.
— Мне нечего тебе прощать, — пробормотал он. — Я сам во всем виноват. С самого начала.
Он смотрел на них, собравшихся в столовой у Жмурковского. А они ждали, что он скажет. На столе стояли бокалы с недопитым вином.
— Вы начали говорить и не договорили, — сказал Пшестальский. — Что-то, пан Ежи, вы долго раздумываете.
— Мне, собственно, нечего вам сказать, — произнес Келлерт. — Я считаю, что поступил правильно. Воспоминания Тадеуша следовало напечатать. Бездействовать нет смысла.
— И это все? — спросил Пшестальский. — Все, что Ежи Келлерт имеет нам сказать? Я считаю, — продолжал он уже другим, изменившимся тоном, — вам нет оправдания. И смягчающих обстоятельств тоже нет. Вы просто-напросто перебежчик.
— Я того же мнения, — заявил Олат. — Писатель Келлерт изменил своим убеждениям, изменил самому себе. Особенно возмутительно его отношение к Иоанне, к памяти покойного Тадеуша. Человече, ты провел столько лет вместе с нами! Как ты мог это сделать?
— Мне вообще не хотелось ничего говорить, — тихим голосом промолвил Брызек. — Но я полагаю, уж если писать о Тадеуше, то о его деятельности в тайной организации, о героизме моего сына. А так что же останется в памяти о нем? Болота, куда завел их какой-то майор, из малодушия или отчаяния покончивший с собой. И вместо борьбы — бегство. Разве это соответствует действительности? Разве такова правда о них? Вас спрашивает сельский учитель, пан Келлерт! Велики их заслуги перед Польшей, перед ее историей. А вы что сделали?
— Да, пан Ежи, вы забыли о чести, — сказал Жмурковский. — А мужчине не пристало забывать об этом. Пан Пшестальский должен вызвать вас на дуэль. Итак, на саблях или на пистолетах? Вы вообще-то умеете обращаться с оружием?
— Я считаю своим долгом сказать несколько слов в защиту Келлерта, — заявил Возницкий. — Каждый человек вправе изменить взгляды. И если пан Ежи действительно одобряет политику нового правительства, хотя, скажем прямо, сторонников у него немного…
За дверью послышались какая-то возня и громкие голоса. Дверь резко распахнулась. И на пороге появился мужчина в форме поручика. На погонах — две звездочки, на фуражке — орел с короной. За его спиной стояли два парня в гимнастерках защитного цвета.
— Кто вы такой? — крикнул возмущенно Жмурковский. — И по какому праву врываетесь ко мне в дом? До завтрашнего дня я здесь хозяин!
— Поручик Ящерица, — козырнув, представился пришелец. — Небось, слышали обо мне, пан Жмурковский?
— Ну и что из этого?
— Сдается, вы могли бы принять нас полюбезней. Мы ради вас рискуем жизнью. Прошу следовать за нами на площадь перед костелом. Там будут вешать старосту, который завтра должен был делить вашу землю, пан Жмурковский.
— Увольте меня от участия в экзекуциях! — вскричал Жмурковский. — Это недостойно шляхтича!
Поручик саркастически усмехнулся.
— А что, по-вашему, достойно шляхтича? Играть в бридж на пепелище?
— Не впутывайте нас в эти дела! — вскрикнул Пшестальский.
— Нет, господа, вы пойдете, — решительно заявил Ящерица, и два парня с автоматами шагнули к нему. — Пойдете, — повторил он, — и соизволите при сем присутствовать.
Ночь была светлая. Перед костелом собралась молчаливая толпа. Две женщины стояли на коленях: одна молодая, без платка, с распущенными волосами; та, что постарше, голосила, причитая: «О боже, боже милосердный…»
Обитатели усадьбы стояли поодаль от толпы. Трое с автоматами вели старосту. Это был пожилой мужчина, он шел босиком, в одной рубахе, но голову держал высоко, словно ему неведом страх. Перед костелом росло высокое дерево с могучими ветвями, под ним стоял Ящерица со своими подручными. Когда конвоиры привели старосту, он вынул из кармана смятую бумажку и прочел:
«Решением суда Речи Посполитой Михал Ягелло приговаривается к смертной казни за измену и сотрудничество с коммунистами».
